По таёжной реке Бикин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из бабочек, Зв окраске своей тонко сочетающих красоту и скромность, можно назвать обычных здесь ленточниц и пеструшек, крупную радужницу Шренка. Не менее привлекательны и ночные бабочки. Особенно впечатляет своими размерами волнистая бромея. Удивительно красива крупная «хвостатая» артемида. Это ночная бабочка сказочно нежного салатного цвета. Если вы случайно обнаружили ее днем, то отвести от нее глаза просто невозможно. На свет костра (ночью) подлетает множество бражников (каждый из них красив), шелкопрядов, пядениц, совок.

Я встречал бабочек, крылья которых отливали червонным золотом, и бабочек невзрачных, как серые лишайники, белых в черную крапинку, словно ситцевая бабушкина косынка. А окраска бабочек-переливниц вообще не поддается описанию…

Вот здесь, в этом сказочном царстве животного и растительного мира, посчастливилось мне работать. Здесь произошли все те события, о которых рассказывается в книге.

Первые три года я путешествовал по Дальнему Востоку один, вернее, со своей собакой. В последующие сезоны нас здесь оказалась уже целая группа. Сюда, в Приморье, на разные сроки ко мне приезжали большой любитель фотографирования птиц в природе мой друг К. Н. Бобров, студенты-практиканты с кафедры зоологии позвоночных Ленинградского университета А. Бардин, И. Ильинский и А. Никаноров. Вместе работа пошла быстрее.

Но ни я, ни мои помощники не смогли бы выполнить и десятой доли намеченных работ, если бы на Бикине мы не встретили полного взаимопонимания со стороны местных жителей — охотников-удэгейцев, не воспользовались бы их бескорыстной помощью. А помогали нам все! У нас появились настоящие друзья, постоянные услуги которых были ощутимы более всего: это лучшие охотники-промысловики Бикина Николай-Покула Канчуга, братья Николай и Александр Сигде и другие удэгейцы. Всегда был внимателен к нашим нуждам и директор Бикинского охотпромхоза П. И. Мунов. Искренне переживал все наши успехи и неудачи Б. К. Шибнев.

Я бесконечно благодарен всем этим людям Бикина.

БИКИН-ДОРОГА

1970

«Друг моего друга — мой друг»

Маленький, двенадцатиместный самолетик, стартовавший в Дальнереченске, круто развернувшись над сопкой, пошел на снижение. Моя собака, русско-европейская лайка Чук, до этого времени дремавшая на тряском полу, подняла уши, насторожилась. Толчок, еще толчок — и мы уже не летим, а катимся по пыльной луговине «аэродрома»… Мне необходимо попасть на противоположный берег Бикина, в удэгейский поселок Красный Яр. Это оказалось несложным. Вместе со мной прилетели люди, которых в отличие от меня ждали и встречали. Все мы уселись в одну, поразительно длинную и узкую, словно индейская пирога, лодку. Рывок шнура — и мотор взвыл. А через несколько минут я уже увидел крутой берег Красного Яра. Было это ясным весенним днем 23 апреля.

Красный Яр, если плыть от устья вверх по Бикину, — последний сравнительно большой поселок. Он основан совсем недавно. На Улицах между домами то там, то здесь еще красуются огромные пни. Некоторые из них уже выкорчеваны и лежат беспорядочными штабелями.

В Красном Яру в основном живут охотники-удэгейцы. Они съехались сюда со всего Бикина и образовали свое удэгейское поселение. Здесь есть почта, школа, больница, большой клуб, промтоварный и продовольственный магазины. Здесь же помещается и правление охотпромхоза, земли которого раскинулись вокруг. Взрослых людей на улицах немного. Зато детворы, смуглой, шустрой, на редкость симпатичной, целые выводки. Ребятишки с интересом рассматривают меня (я с бородой, веду собаку на поводке и несу огромный рюкзак), не выказывая при этом ни капли страха. Это подкупает. Навстречу, разговаривая по-русски, идут две девушки-удэгейки. Сразу же отмечаю про себя, что мода на короткие платья, которая в тот год захватила городских девушек, здесь также признана.

Мне нужно отыскать дом удэгейца Николая-Покулы Канчуги. У меня к нему письмо от местного краеведа Бориса Константиновича Шибнева с дружеской просьбой оказать мне содействие в работе. Знаю, что Николай — один из лучших охотников Яра. Проходя мимо правления охотпромхоза, бросаю взгляд на доску Почета. С нее глядит дюжина мужских лиц. Очень спокойные и уверенные в себе люди. На второй с краю фотокарточке, как явствует из подписи, изображен Николай Канчуга.

Заметив, что ко мне подходит мужчина средних лет, похожий сразу на всех тех людей, которые изображены на стенде, я поздоровался с ним и спросил, не покажет ли он мне дом, где живет Николай-Покула. Что уж там говорить о моем неумении разбираться в лицах: передо мной стоял он сам! Взяв из моих рук письмо и взглянув только, от кого оно, Покула повел меня к себе домой.

И вот я в «вигваме» современного удэгейца. Детей тут, по нашим городским понятиям, многовато, человек пять или шесть. Но кажется, это еще не все. «Вигвам» — добротный дом, срубленный из вековых стволов, оштукатуренный изнутри. Я сижу в гостиной, или прихожей. Отсюда видна приоткрытая дверь на кухню. Еще одна дверь ведет в отдельную большую комнату, и похоже, что из нее есть проход еще в одно помещение. Наивно ищу глазами разостланные на крашеном полу шкуры медведей, но вместо этого взгляд невольно останавливается на стиральной машине. Шкаф с зеркалом, еще один шкаф, диван, этажерка с книгами и журналами… На стене картины, фотографии в рамках. И ни одного ружья!

Сидя у стола, Покула сосредоточенно читает привезенное мною послание. Так вот он какой, охотник-удэгеец! От Шибнева я уже знаю вкратце его биографию. Родился он на косе Бикина. Вырос, ушел в армию. Был разведчиком. Плохие люди предали, попал в плен. Был приговорен к смерти. Японский офицер самолично саблей рубил ему голову. Но разведчик перехитрил его, упав замертво, притворившись мертвым. Даже когда палач, желая убедиться в кончине своей жертвы, ткнул его в бок саблей, Покула не вздрогнул. Ночью из рва, куда сбрасывали всех казненных за день, через трупы других он со связанными за спиной руками уполз в тростники и пролежал там несколько суток, словно раненный зверь. С глубокой раной на шее, он все же добрался до своих. Родина наградила его. Но орден он прикрепляет к пиджаку лишь по самым большим праздникам…

Я не могу оторвать взгляда от Покулы, а он все еще читает короткое письмо, деловито шевеля губами. Пристально всматриваюсь в его лицо, загорелое, в неглубоких морщинах. Слегка раскосые, чуть прищуренные глаза, кажется, затаили улыбку. Седеющие упрямые волосы. Да вот он, и этот шрам, — страшный, великолепный шрам, почти полностью скрытый волосами… Но вот Покуда кончил читать и поднял голову. Его лицо расплылось в улыбке.

— Ну что ж, — сказал он, — будешь искать своего филина. Я помогу. — И добавил, сияя: — Друг моего друга — мой друг!

Два дня в Красном Яру

Весь вечер мы проговорили с Покулой о рыбном филине. Я старался выспросить как можно больше. Интересовался повадками этой птицы. Расспрашивал о местах, где она водится. Вначале я боялся, не путает ли мой собеседник рыбного филина с обычным филином. Поэтому я задал целую серию контрольных взаимоисключающих вопросов и с удовольствием убедился, что речь идет не о какой-нибудь другой сове, а именно о рыбном филине. А ведь рыбного филина от обыкновенного отличит в природе не каждый зоолог! Покула же после моих неуместных вопросов стал терпеливо объяснять мне, чем различаются эти птицы. Одна живет у воды, а в тайге не встречается, другая же, ее зовут филин-пугач, живет лишь в лесу и у марей. Да и кричат они по-разному…

Незаметно в доме собрались еще какие-то люди. Это были ярские охотники и родня «дяди Коли», как почтительно, величали Покулу многие из них. Люди пришли посмотреть на меня. Дивились цели моего приезда. Но тут активно подключались к беседе. Каждый усердно припоминал, где и когда в последний раз видел рыбного филина. Я пытался что-то запомнить, что-то записывал. В результате к ночи я был убежден, что берега Бикина выше Красного Яра буквально кишат этими птицами. В голове перемешался рой местных названий ключей и урочищ. Здесь же было сообща решено, что в верховья меня должен везти сам дядя Коля, так как он лучше всех знает нужные места. Уговаривать Покулу не понадобилось. Мне даже показалось, что он был рад поводу проведать свой Бикин. Было решено, что через день рано утром мы тронемся в путь.

Следующий день был отведен сборам. Правда, мне собирать было почти нечего. На закупку продовольствия ушло меньше часа. Все вещи у меня оставались упакованными в рюкзаке. «Сундучок» с оптикой был заранее заклеен в плотный полиэтиленовый мешок. Чук же готов был отправиться в путь в любой момент.

Кстати, о собаке. Я беру ее с собой в поездки в основном для того, чтобы было с кем разговаривать. Так я по крайней мере объясняю это другим, и люди тайги меня хорошо понимают. Правда, однажды, еще в Ленинграде, получая в ветеринарной лечебнице разрешение на провоз собаки в общественном транспорте, я был поставлен в тупик вопросом о цели перевозки животного. В выданном для Чука свидетельстве черным по белому запрашивалось: «…животное следует для (нужное подчеркнуть)… убоя, откорма, разведения, продажи». Представив себе возможности Чука в тайге, немного поколебавшись, я подчеркнул слово «откорма». Кто же мог предполагать, что собака за лето отощает наполовину? Но я вижу по взгляду карих глаз Чука: догадайся он наперед, что в тайге будет неимоверно жарко, что на него обрушатся полчища комаров, слепней, мошки, клещей и прочей нечисти, он все равно бы пошел за мной. От одних только сборов в дорогу глаза его начинают гореть, и он теряет терпение…

Весь оставшийся до отъезда день я бродил по поселку. Покуда меня постоянно с кем-то знакомил. За этот день я собрал уйму «опросных сведений» о самых разных птицах и даже успел некоторых из них увидеть сам.

Прямо у магазина токовала гарная трясогузка. Эта небольшая длиннохвостая птица очень похожа на желтую трясогузку, которую постоянно можно видеть на лугах, например, под Ленинградом. Только горная трясогузка окрашена в гораздо более нежные тона. Возбужденный самец облюбовал два еще голых ильма, росшие в пятнадцати метрах один от другого. С веселым, звонким щебетом он летал между деревьями. При этом птица неестественно часто махала крыльями, задирала на лету хвост и голову, горбила спину. На редкость изящная в своих очертаниях горная трясогузка во время тока могла бы показаться даже уродливой. Самка же вполне удовлетворенно вертела головой, следя за пируэтами партнера, и беспрерывно болтала хвостом.

Здесь же на берегу, в поселке в нескольких метрах от правления охотпромхоза, я нашел первые два гнезда в этом сезоне. Одно принадлежало китайским зеленушкам. Птицы только еще строили гнездо. Самка то и дело носила на густую кедровую лапу разную ветошь, самец с песней летал сзади. Второе гнездо принадлежало большому крохалю, довольно крупной утке-дуплогнезднику. Я еще издали заметил, как в зияющую дыру в стволе старого ильма, росшего у самых домов, залетела самка. Что было в дупле, не знаю: лезть на дерево прямо в центре поселка было как-то неудобно, к тому же я боялся привлечь к гнезду внимание вездесущих мальчишек. (Это последнее опасение, как я понял позже, было необоснованным: удэгейские дети сами ревностно охраняют известные им гнезда.)

Вечером меня затащили в клуб. Там демонстрировался какой-то новый фильм, которого я еще не видел. Я забыл его название и содержание, но хорошо запомнил другое: я был несказанно удивлен реакцией зрителей на происходившие на экране события. Люди, сидевшие вокруг меня, настолько искренне и непосредственно реагировали на сюжет, что наблюдать за залом было не менее интересно, чем за экраном. Помню, измена молодой женщины (героиня поцеловала какого-то своего нового друга) вызвала в зале бурю негодования и обличительных реплик; комичные моменты вызывали взрыв смеха. Вероятно, часть зрителей смотрела этот фильм вторично. Они стремились подсказать положительным героям, как нужно действовать в той или иной ситуации. Честное слово, такому восприятию искусства можно только позавидовать.

Но вот магазины, кинозал, расспросы — все осталось позади. Прошла ночь, а за ней наступил день выезда в тайгу. Наконец пришло время сменить дорожный костюм на «смокинг для курения махорки», то есть на брезентовую робу, защищающую от дождей, колючих кустарников и комаров.

Грузиться в лодку нам помогали все — и знакомые и незнакомые мне люди. Кто-то нес мотор, кто-то — шесты. Тяжелый «сундук» с оптикой, несмотря на мой протест, тащил сын Покулы Руслан. Жена охотника, тетя Паша, Несла постели — шкуры медведя и изюбря. Все были деловиты и серьезны. Ни шуток, ни напутствий. Врезалась в память и последняя минута прóводов: лодку уже треплет буйная вода, а там, на крутом яру, как статуи, большие и маленькие, стоят люди, выросшие на Бикине. Они быстро удаляются. Лица их сосредоточенно-внимательны. Никто не машет рукой, никто не двигается с места. Так они и оставались там, на крутом красном яру, пока наша лодка не ушла за изгиб реки и берег с людьми не скрылся из виду…

Бикин-дорога

Мы едем уже четыре часа. Монотонно тарахтит мотор. Из-за шума трудно разговаривать. Обмениваемся лишь короткими фразами, словами. Покула, сидящий за рулем, буднично спокоен. От встречного ветра, от слепящей воды, оттого, что он неотрывно смотрит вдаль, глаза его прищурены и кажутся уже обычного. А в остальном он точно такой же, каким был несколько часов назад в Красном Яру. И хотя он управляет лодкой и левая рука его постоянно находится на «ручке газа», поза его почти не отличается от той, в которой он сидит дома, например, за столом.