Загадки индейских цивилизаций: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По мнению Мэтью Стирлинга, это изображения наиболее выдающихся ольмекских вождей и правителей, увековеченных в камне их современниками.

У основания одного из холмов археологам удалось обнаружить большую каменную плиту, поваленную наземь и разбитую на два куска примерно равной величины. Вся земля вокруг нее была буквально усыпана тысячами острых осколков обсидиана, принесенных сюда в древности в качестве ритуального дара. Правда, рабочие-индейцы имели на этот счет свое особое мнение. Они считали, что осколки обсидиана — это «громовые стрелы», а сама стела разбита и повалена на землю от удара молнии. Из-за того, что монумент лежал резной поверхностью вверх, изображения на нем сильно пострадали от времени, хотя главные элементы вполне различимы. Центральную часть стелы занимает фигура человека. По обеим сторонам от него запечатлены две фигуры меньшего размера. Один из боковых персонажей держит в руке отрубленную человеческую голову. Над всеми этими фигурами как бы парит в воздухе какое-то небесное божество в виде громадной стилизованной маски. Найденная стела (стела «А») оказалась самой крупной из всех монументов Трес-Сапотес. Но новые находки вскоре затмили все, что было до этого.

«Находка века»

Ранним утром 16 января 1939 г., — вспоминает Стирлинг, — я отправился в самую дальнюю часть археологической зоны, мили за две от нашего лагеря. Цель этой не слишком приятной прогулки состояла в том, чтобы осмотреть один плоский камень, о котором еще несколько дней назад сообщил один из наших рабочих. По описаниям камень очень напоминал стелу, и я надеялся найти на ее оборотной стороне какие-нибудь изображения. Стоял невыносимо жаркий день. Двенадцать рабочих и я затратили неимоверное количество усилий, прежде чем с помощью деревянных шестов нам удалось перевернуть тяжелую плиту. Но, увы, к глубочайшему моему сожалению, обе ее стороны оказались абсолютно гладкими. Тогда я вспомнил, что какой-то индеец говорил мне еще об одном камне, валявшемся неподалеку, возле подножия самого высокого искусственного холма Трес-Сапотес. Камень был столь невзрачен на вид, что я, помнится, еще подумал, стоит ли вообще его раскапывать. Но расчистка показала, что он в действительности гораздо больше, чем я полагал, и что одну из его сторон покрывали какие-то резные рисунки, правда, сильно попорченные от времени… Тогда я, решив скорее закончить порядком надоевшую работу, попросил индейцев перевернуть обломок стелы и осмотреть его заднюю часть. Рабочие, стоя на коленях, стали очищать поверхность монумента от вязкой глины. И вдруг один из них крикнул мне по-испански: «Начальник! Здесь какие-то цифры!» И это действительно были цифры. Я не знаю, правда, каким образом догадались об этом мои неграмотные индейцы, но там поперек оборотной стороны нашего камня были высечены прекрасно сохранившиеся ряды черточек и точек — в строгом соответствии с законами майяского календаря. Передо мной лежал предмет, который все мы в душе мечтали найти, но из суеверных побуждений не осмеливались признаться об этом вслух».

Задыхаясь от нестерпимой жары, весь в липком поту, Стирлинг тут же принялся лихорадочно зарисовывать драгоценную надпись. А несколько часов спустя все участники экспедиции с нетерпением столпились вокруг стола в тесной палатке своего начальника. Последовали сложные вычисления — и вот уже полный текст надписи готов: «6 Эцнаб 1 Ио». По европейскому летосчислению эта дата соответствует 4 ноября 31 г. до н. э. Рисунок, высеченный на другой стороне стелы (получившей впоследствии название стела «С»), изображает ранний вариант ягуароподобного бога дождя. О такой сенсационной находке никто не смел и мечтать. На вновь открытой стеле имелась дата, записанная по системе майяскрго календаря, но на целых три столетия превосходившая по возрасту любой другой датированный монумент с территории майя. Отсюда следовал неизбежный вывод: гордые майя заимствовали свой поразительно точный календарь у западных соседей — никому не известных доселе ольмеков.

Трес-Сапотес стал как бы пробным камнем всей ольмек-ской археологии. Это был первый ольмекский памятник, раскопанный профессиональными археологами. «Мы получили, — писал Стирлинг, — большую коллекцию обломков керамики и с ее помощью надеемся установить подробную хронологию древнего поселения, которое можно было бы тогда привязать к другим известным археологическим памятникам Центральной Америки. Это и явилось наиболее важным научным итогом экспедиции».

Ученый мир был взбудоражен. Результаты раскопок в Трес-Сапотес попали на благодатную почву. Появились новые смелые идеи о роли ольмеков в истории древней Америки. Но еще больше оставалось нерешенных вопросов. Тогда и возникла мысль созвать специальную конференцию для всестороннего рассмотрения ольмекской проблемы.

«Круглый стол» в Тустла-Гутьеррес

Конференция состоялась в июле 1941 г. в Тустла-Гутьеррес — столице мексиканского штата Чьяпас — и привлекла многих специалистов из разных стран. Буквально с первых же минут зал заседаний стал ареной ожесточенных дискуссий и споров, поскольку «горючего материала» основная тема давала в избытке. Все присутствующие разделились на два враждующих лагеря, между которыми шла непримиримая война. По иронии судьбы, их разделяли на этот раз не только чисто научные взгляды, но и национальная принадлежность: мексиканский темперамент столкнулся здесь с англосаксонским скептицизмом. На одном из первых заседаний американский археолог Филипп Дракер изложил итоги своих раскопок в Трес-Сапотес и одновременно представил общую схему развития ольмекской культуры, приравняв ее хронологически к «Древнему царству» майя (300–900 гг. н. э.). Большинство североамериканских ученых оказали его взглядам единодушную поддержку. Надо сказать, что в то время многие исследователи доколумбовых культур Нового Света, особенно в США, целиком находились во власти одной заманчивой теории. Они были глубоко убеждены в том, что все самые выдающиеся достижения древней индейской цивилизации в Центральной Америке — заслуга только одного народа майя. И одержимые этой навязчивой идеей ученые-майянисты не скупились на пышные эпитеты для своих любимцев, называя их «греками Нового Света», народом-избранником, отмеченным печатью особой гениальности, нисколько не похожим на создателей других цивилизаций древности.

И вдруг, как внезапно налетевший ураган, в зале чинного академического собрания зазвучали страстные голоса двух мексиканцев. Их имена — Альфонсо Касо и Мигель Ковар-рубиас — были хорошо известны всем присутствующим. Первый навеки прославил себя открытием цивилизации сапотеков после многолетних раскопок в Монте-Альбане (Оахака). Второй по праву считался непревзойденным знатоком древнемексиканского искусства. Определив характерные черты и высокий уровень открытого в Трес-Сапотес художественного стиля, они со всей убежденностью заявили о том, что именно ольмеков следует считать древнейшим цивилизованным народом Мексики. Свои взгляды мексиканцы подкрепили весьма убедительными фактами. «Разве не на ольмекской территории найдены древнейшие предметы с календарными датами (статуэтка из Тустлы — 162 г. н. э. и стела «С» из Трес-Сапотес — 31 г. до н. э.)? — говорили они. — А самый ранний храм майя в городе Вашакту-не? Ведь он украшен типично ольмекскими скульптурами в виде масок бога-ягуара!»

«Помилуйте, — возражали их североамериканские оппоненты. — Вся культура ольмеков — это лишь искаженный и ухудшенный слепок с великой цивилизации майя. Ольмеки просто заимствовали у своих высокоразвитых соседей систему календаря, но записали даты неверно, значительно преувеличив их древность. А может быть, ольмеки пользовались календарем 400-дневного цикла или вели отсчет времени не от той начальной даты, от которой это делали майя?» И поскольку подобные рассуждения исходили от двух крупнейших авторитетов в области центрально-американской археологии — Эрика Томпсона и Сильвануса Морли, — многие ученые встали на их сторону.

Характерна в этом отношении позиция самого Мэтью Стерлинга. Накануне конференции, находясь под впечатлением своих находок в Трес-Сапотес, он утверждал в одной из своих статей: «Культура ольмеков, которая во многих аспектах достигла высокого уровня, действительно является очень древней и вполне может быть основополагающей цивилизацией, давшей жизнь таким высоким культурам, как майяская, сапотекская, тольтекская и тотонакская».

Совпадение со взглядами мексиканцев — А. Касо и М. Коваррубиаса — здесь налицо. Но когда большинство его маститых соотечественников выступили против раннего возраста ольмекской культуры, Стирлинг заколебался. Выбор был нелегким. На одной стороне стояли мэтры американской археологии во всем величии своего многолетнего авторитета, увенчанные докторскими мантиями и профессорскими дипломами. На другой — горячий энтузиазм нескольких молодых мексиканских коллег. И хотя разум подсказывал Стерлингу, что у последних сейчас больше аргументов, чем было раньше, он не выдержал. В 1943 г. «отец ольмекской археологии» публично отрекся от своих прежних взглядов, провозгласив в одном из солидных научных изданий, что «культура ольмеков развивалась одновременно с культурой «Древнего царства» майя, но значительно отличалась от последней по многим важным чертам».

В завершение конференции, буквально «под занавес», на трибуну поднялся еще один мексиканец — историк Хименес Морено. И здесь разразился скандал. «Помилуйте, — заявил докладчик, — о каких ольмеках может идти здесь речь. Термин «ольмекские» абсолютно неприемлем по отношению к археологическим памятникам типа Ла-Венты и Трес-Сапотес. Истинные ольмеки из древних хроник и преданий появились на исторической арене не ранее IX в. н. э., а люди, создавшие гигантские каменные изваяния в джунглях Веракруса и Табаско, жили за добрую тысячу лет до этого». Докладчик предложил назвать вновь открытую археологическую культуру по имени ее важнейшего центра — «культурой Ла-Венты». Но старый термин оказался живучим. Древних обитателей Ла-Венты и Трес-Сапотес по сей день называют ольмеками, хотя часто ставят это слово в кавычки.

Ла-Вента

Взоры многих ученых обратились к Ла-Венте. Именно она должна была дать ответ на самые жгучие вопросы истории ольмеков. Но болотистая местность и влажный тропический климат надежнее любых замков оберегали покинутый древний город: путь к нему был долог и тернист.

Что же представляет собой Ла-Вента в действительности? У самого побережья Мексиканского залива, среди необозримых мангровых болот штата Табаско, возвышается несколько песчаных островов, крупнейший из которых, Ла-Вента, имеет всего 12 километров в длину и 4 километра в поперечнике. Здесь, рядом с захолустной мексиканской деревушкой, по имени которой получил свое название весь остров, находятся руины древнего поселения ольмеков. Основное ядро его занимает небольшое возвышение в центральной части острова площадью всего лишь 180 на 800 метров. Самая высокая точка города — вершина тридцатитрехметровой «Большой пирамиды». К северу от нее находится так называемый «Ритуальный двор», или «Корраль», — ровная прямоугольная площадка, огражденная каменными колоннами, а чуть дальше странная на вид постройка — «Гробница из базальтовых столбов». Точно по центральной оси этих важнейших сооружений и находились все наиболее внушительные гробницы, алтари, стелы и тайники с ритуальными дарами. Прежние обитатели Ла-Венты хорошо знали законы геометрии. Все главные здания, стоявшие на вершинах высоких пирамидальных фундаментов, были ориентированы строго по сторонам света. Обилие жилых и храмовых ансамблей, вычурных скульптур, стел и алтарей, загадочные исполинские головы, высеченные из черного базальта, роскошное убранство найденных здесь гробниц говорили о том, что когда-то Ла-Вента была крупнейшим центром ольмеков, а возможно, и столицей всей страны.

«Большая пирамида» Ла-Венты

Особое внимание археологов привлекла центральная группа искусственных холмов-пирамид. Здесь, по сути дела, и велись основные раскопки 1940-1950-х гг. Крупнейшим сооружением этой группы, да и всего города в целом, была так называемая «Большая пирамида» высотой около 33 метров. С ее вершины открывался изумительный вид на окрестные леса, болота и реки. Пирамида построена из глины и облицована сверху слоем прочного, как цемент, известкового раствора. Долгое время об истинных размерах и форме этого гигантского сооружения можно было только гадать, так как контуры его скрывали густые заросли вечнозеленых джунглей. Прежде ученые считали, что пирамида имеет обычные для подобного рода построек очертания — четырехугольное основание и плоскую усеченную вершину. И только в 60-е гг. американец И. Хейзер с удивлением обнаружил, что «Большая пирамида» — это своего рода конус с круглым в плане основанием, имеющим, в свою очередь, несколько полукруглых выступов — лепестков.

Причина столь странной фантазии строителей Ла-Венты оказалась вполне объяснимой. Точно так же выглядели конусы многих потухших вулканов в близлежащих горах Тустлы. По поверьям индейцев, именно внутри таких вулканических пиков жили боги огня и земных недр. Стоит ли удивляться, что и некоторые свои пирамидальные храмы в честь грозных божеств — повелителей стихий ольмеки строили по образу и подобию вулканов. Это требовало от общества немалых материальных затрат. По подсчетам того же Р. Хейзера, для сооружения «Большой пирамиды» Ла-Венты (ее объем 4700 тыс. куб. метров) потребовалось ни много ни мало, а 800 тыс. человеко-дней!

Лики богов и царей

Между тем работы в Ла-Венте приобретали с каждым днем все больший размах, и великолепные открытия и находки не заставили себя долго ждать. Особый интерес вызывали у исследователей многочисленные каменные скульптуры, обнаруженные у подножий древних пирамид или на площадях города. В ходе раскопок удалось найти еще пять гигантских каменных голов в шлемах, очень похожих на изваяния из Трес-Сапотес, но вместе с тем каждая со своими индивидуальными чертами и особенностями (внешний облик, форма шлема, орнамент). Большой восторг вызвала у археологов находка нескольких резных стел и алтарей из базальта, сплошь покрытых сложными скульптурными изображениями. Один из алтарей представляет собой огромную, гладко отполированную каменную глыбу. На фасаде алтаря, как бы вырастая из глубокой ниши, изображен ольмекский правитель или жрец в пышной одежде и высокой конической шапке. Прямо перед собой он держит на вытянутых руках безжизненное тельце ребенка, лицу которого приданы черты грозного хищника — ягуара. На боковых гранях монумента изображено еще несколько странных персонажей в длинных плащах и высоких головных уборах. Каждый из них держит на руках плачущего младенца, в облике которого опять-таки удивительно сливаются черты ребенка и ягуара. Что означает вся эта загадочная сцена? Может быть, перед нами изображен верховный правитель Ла-Венты, его жены и наследники? Или же здесь запечатлен акт торжественного жертвоприношения младенцев в честь богов дождя и плодородия? Ясно лишь одно: образ ребенка с чертами ягуара — наиболее характерный мотив ольмекского искусства.

Много споров вызывала среди специалистов гигантская гранитная стела высотой около 4,5 метра и весом без малого 50 тонн. Ее украшает какая-то сложная и непонятная сцена. Друг против друга стоят два человека в вычурных головных уборах. Персонаж, изображенный справа, имеет ярко выраженный европеоидный тип — у него длинный орлиный нос и узкая, как бы приклеенная козлиная бородка. Многие археологи в шутку называют его «дядей Сэмом». Лицо другого персонажа — оппонента «дяди Сэма» — было намеренно повреждено еще в древности, хотя по некоторым уцелевшим деталям можно догадаться, что перед нами опять-таки изображен человек-ягуар. Необычность всего облика «дяди Сэма» зачастую давала пищу для самых смелых гипотез и суждений. Однажды его объявили представителем белой расы и на этом основании приписали некоторым правителям ольмеков чисто европейское (вернее, средиземноморское) происхождение. Ну как здесь не вспомнить о «голове эфиопа» из старых работ Мельгара и о мифических плаваниях африканцев в Америку! На мой взгляд, для таких выводов нет никаких оснований. Ольмеки, бесспорно, были американскими индейцами, а отнюдь не неграми или белокурыми суперменами.

Неожиданный финал:

физики и археологи

В 50-х гг. прошлого века пришла наконец пора сделать первые выводы о характере Ла-Венты и ольмекской культуры в целом.

«С этого священного, но очень маленького островка, расположенного восточнее реки Тонала, — утверждал Ф. Дра-кер, — жрецы управляли всей округой. Сюда к ним стекалась дань из самых отдаленных и глухих деревушек. Здесь под руководством жрецов огромная армия рабочих, вдохновляемых канонами своей фанатичной религии, копала, строила и перетаскивала многотонные грузы». Таким образом, Ла-Вента предстает в его понимании как своеобразная «мексиканская Мекка», священная островная столица, населенная лишь небольшой группой жрецов и их слуг. Окрестные земледельцы полностью обеспечивали город всем необходимым, получая взамен при посредничестве служителей культа милость всемогущих богов. Расцвет Ла-Венты и тем самым расцвет всей ольмекской культуры приходится, по подсчетам Дракера и Стирлинга, на 1 тыс. н. э. и совпадает с расцветом городов майя классического периода. Эта точка зрения и была господствующей в мезо-американской археологии в середине прошлого века.

Сенсация разразилась в тот момент, когда ее никто не ждал. Повторные раскопки Дракера в Ла-Венте в 1955–1957 гг. принесли совершенно неожиданные результаты. Образцы древесного угля из толщи культурного слоя в самом центре города, отправленные в лаборатории США для радиоуглеродного анализа, дали такую серию абсолютных дат, которая превзошла самые смелые ожидания. По мнению физиков, выходило, что время существования Ла-Венты падает на 800–400 гг. до н. э.!

Мексиканцы торжествовали. Их аргументы в пользу ольмекской культуры-родоначальницы были теперь надежно подкреплены. С другой стороны, Филипп Дракер и многие его североамериканские коллеги публично признали свое поражение. Капитуляция была полной. Им пришлось отказаться от своей прежней хронологической схемы и принять даты, полученные физиками. Ольмекская цивилизация получила, таким образом, новое «свидетельство о рождении», главный пункт которого гласил: 800–400 гг. до н. э.

Ольмеки за пределами

своих границ

Между тем жизнь предлагала ученым новые сюрпризы, касающиеся ольмеков. Так, на окраине современного города Мехико, в Тлатилько, были найдены сотни древних захоронений доклассического периода. Среди изделий, характерных для местной земледельческой культуры, отчетливо выделялись инородные влияния: нефритовые и глиняные статуэтки ольмекского типа в виде пухлых младенцев с вздернутой, как у рычащего ягуара, верхней губой. Менее определенно, хотя и часто, проявлялось влияние ольмеков и в керамической посуде из могильника. Некоторые формы сосудов, особенно бутылей и чаш, и их орнаментация (резные узоры в виде лапы ягуара, птичьего крыла и змеи с перьями) отдаленно походили на изделия гончаров из Ла-Венты и Трес-Сапотес. Тот факт, что похожие на ольмекские предметы были представлены в столь раннем памятнике долины Мехико, красноречивее всяких слов доказывал глубокую древность культуры ольмеков. Для различных древностей Тлатилько у нас есть три радиоуглеродные даты, диапазон которых охватывает время с 1700 по 300 г. до н. э. Однако по большинству своих признаков могильник в Тлатилько отчетливо связывается со средним этапом доклассического периода, или с 1000—500 гг. до н. э.