Избранные произведения в одном томе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нет, сначала дом славился своим гостеприимством. Haut monde[97], рауты. Широкие балы. Вечерние приемы. Люди съезжались со всей страны и со всего мира, чтобы провести здесь уик-энд. Беласко был превосходным хозяином — утонченным, обаятельным. Потом… — Фишер поднял правую руку, почти соединив большой и указательный пальцы. — В тысяча девятьсот двадцатом — «ип реи»[98], как он называл это, soupcon[99] деградации. Вхождение, шаг за шагом, в явную похоть — сначала в разговорах, потом в поступках. Сплетни. Придворные интриги. Аристократические махинации. Вино рекой и альковная возня. Все это порождалось Беласко и его влиянием.

Все, что он делал в этой фазе, было подражанием образу жизни европейского высшего общества восемнадцатого века. Как он все это делал, слишком долго объяснять. Однако все устраивалось весьма тонко, с огромным мастерством.

— Полагаю, результатом этого явилась прежде всего половая распущенность, — сказал Барретт.

Фишер кивнул.

— Беласко учредил клуб под названием «Les Aphrodites». Каждую ночь — а потом два и даже три раза в день — они устраивали собрание; Беласко называл это симпозиумом. Принимали всевозможные наркотики и возбуждающие средства, садились за стол в большом зале и говорили о сексе, пока все не доходили, по выражению Беласко, до» сладострастия». И тут начиналась оргия.

Однако это был не исключительно секс. Принцип излишества применялся здесь к каждой фазе жизни. Обеды превращались в обжорство, питье — в пьянство. Расцвела наркомания. И его гости извратились как в физическом смысле, так и в умственном.

— Как это? — спросил Барретт.

— Представьте двадцать или тридцать человек, которые мысленно подзадоривают друг друга — подталкивают делать друг с другом все, что хочется, никаких ограничений, кроме собственного воображения. И когда их мысли начали распускаться — или, если хотите, замыкаться на одном, — то же самое произошло со всеми аспектами их совместной жизни здесь. Люди стали задерживаться здесь на месяцы, потом на годы. Этот дом стал для них образом жизни. Образом жизни, который с каждым днем постепенно становился все более безумным. В отрыве от сравнения с нормальным обществом общество этого дома само стало считать себя нормой. Нормой стала полная вседозволенность. А вскоре стала нормой зверская жестокость и резня.

— Как же могла вся эта… вакханалия оставаться без последствий? — спросил Барретт. — Несомненно, кто-то должен был — как это говорят? — призвать Беласко к порядку.

— Дом стоит в отдалении, действительно в отдалении от всех. Здесь не было телефонной связи с внешним миром. И к тому же, и это не менее существенно, никто не отваживался вступить в противостояние с Беласко, все слишком боялись его. Иногда частные детективы могли сунуть нос, но никогда ничего не находили. Когда случалось расследование, все вели себя подобающим образом. Никогда никаких свидетелей. А если были, Беласко подкупал их.

— И все время люди приходили сюда? — недоверчиво спросил Барретт.

— Валили табунами, — подтвердил Фишер. — Через какое-то время Беласко так надоело принимать у себя в доме одних неисправимых грешников, что он начал путешествовать по миру, приглашая творческую молодежь посетить его «аристократическое уединение», чтобы написать стихи или картину, или сочинить музыку, или просто поразмышлять. А когда он заполучал их здесь, то, конечно… — Он сделал неопределенный жест. — «Влияние».

— Самое подлое из зол, — сказала Флоренс, — растление невинных. — Она почти что с мольбой посмотрела на Фишера. — Неужели в этом человеке не было хоть капли чего-то достойного?

— Ни капли, — ответил он. — Одним из его любимых занятий было губить женщин. Будучи таким высоким и импозантным, таким обворожительным, он с легкостью мог влюблять их в себя. А потом, когда они теряли от него голову, бросал их. Так он поступил с собственной сестрой — той самой, на которую когда-то напал. Она была его любовницей год. А потом он ее вышвырнул, она стала примадонной в его театральной труппе и наркоманкой. В тысяча девятьсот двадцать третьем году умерла от передозировки героина.

— А сам Беласко принимал наркотики? — спросил Барретт.

— Поначалу. Позже он стал отстраняться от участия в занятиях своих гостей. Ему пришла мысль взяться за изучение природы зла, и он решил, что не сможет этого сделать, если сам будет активным участником. Поэтому он начал удаляться от всего этого, сконцентрировав свою энергию на массовом растлении гостей.

Около тысяча девятьсот двадцать шестого года Беласко приступил к своей последней кампании. Он удвоил усилия, поощряя гостей на воображение всевозможных жестокостей, извращений и ужасов. Проводил соревнования, чтобы посмотреть, кто способен на самые жуткие идеи. Начал то, что сам назвал «Дни Растления» — дни круглосуточных безумств, непрерывного разврата. Он попытался буквально инсценировать «Сто двадцать дней Содома» маркиза де Сада. И начал ввозить для совокупления со своими гостями уродов со всего мира — горбунов, карликов, гермафродитов, всевозможных уродов.

Флоренс закрыла глаза и склонила голову, крепко прижав ко лбу сцепленные руки.

— Примерно в это время все и началось, — продолжал Фишер. — Не стало слуг, чтобы поддерживать дом в порядке, — к тому времени они уже ничем не отличались от гостей. Прачечная прекратила работу, и всем нужно было самим стирать свое белье — чего они, конечно, не делали. Не было поваров, и все готовили себе из чего попало — а попадало все меньше и меньше, потому что подвоз продуктов и спиртного почти прекратился за отсутствием слуг.

В тысяча девятьсот двадцать седьмом году дом поразила эпидемия гриппа. Поверив нескольким врачам среди своих гостей, что туман в долине Матаваски губителен для здоровья, Беласко замуровал окна. Примерно в это же время главный генератор, который больше никто не обслуживал, начал давать сбои, и всем пришлось по большей части пользоваться свечами. Зимой двадцать восьмого погасла печь, и никто не побеспокоился вновь растопить ее. В доме стало холодно, как в морозильнике. И тринадцать гостей умерли от воспаления легких.

Но никому до этого не было дела. К тому времени все зашло уже так далеко, что всех беспокоило лишь их «дневное меню распутства», как называл это Беласко. К тысяча девятьсот двадцать восьмому году они уже докатились до членовредительства, убийств, некрофилии и каннибализма.

Трое слушателей сидели безмолвно и неподвижно, Флоренс склонила голову, Барретт и Эдит уставились на Фишера, а тот негромко, без всякого выражения продолжал, словно рассказывал что-то очень обычное:

— В июне двадцать девятого года Беласко устроил в своем театре подобие римского цирка. Кульминацией было поедание девственницы голодным леопардом. В июле того же года группа врачей-наркоманов начала эксперименты на животных и людях, изучая порог боли, производя замену органов и создавая уродов.

К тому времени все, кроме Беласко, дошли до скотского состояния, они редко мылись, ходили в грязных лохмотьях, ели и пили все, что попадалось под руку, убивали друг друга из-за пищи и воды, спиртного, наркотиков, секса, крови, даже вкуса человечины, который к тому времени многим был уже знаком.

И среди них ходил Беласко, холодный, отстраненный, равнодушный. Беласко, новый Сатана, созерцал свой сброд. Гигантская, устрашающая фигура, смотрящая на созданный им воплощенный ад.

— И как все это закончилось? — спросил Барретт.

— Если бы это закончилось, разве мы были бы здесь?

— Это закончится теперь, — сказала Флоренс.

Барретт продолжил свои вопросы:

— И что стало с Беласко?

[97] Haut monde (фр.) — высшее общество.

[98] Lin peu (фр.) — немного.

[99] Soupcon (фр.) — здесь: капелька.