С первого же шага мы попадаем в дождь и темень. Я веду ночного гостя по таким тропинкам, которые почти никто не знает. Ветер и дождь шумят в кронах деревьев, заглушая наши шаги. Я ликую. Вот это вылазка! Что-то скажет Вацис, когда узнает?
Мы добираемся до того места, где мы с Вацисом устроили наше лесное убежище. Я не в силах промолчать.
— В этом лесу тоже есть безопасные места, — говорю я.
— И ты их знаешь? — спрашивает человек.
— Мы с другом устроили здесь тайное убежище.
— А на что оно вам?
— Это только про запас. Тут мы кое-что прячем.
— Что именно?
Я молчу.
— Понятно. Военная тайна.
— Военная. А вы кто будете?
— Я врач.
— Мне это все равно. Подпольщик или партизан?
— Если все благополучно обойдется, допустим, что партизан.
— Я так и думал. А оружие у вас есть?
— Нет.
Я слегка разочарован.
— Как же вы станете от фашистов защищаться?
Человек некоторое время молчит.
— Живым они меня не возьмут. У меня есть яд.
Нет, не таким представлял я себе партизана. Яд… Фашистов бить надо, а не яд глотать. Но как знать, а вдруг и яд иногда выручает. Меня так и подмывает заговорить об отце. А вдруг он что-нибудь знает?
— В этом лесу мы с отцом грибы собирали, — начинаю я.
Человек молчит. Мне немного обидно.
— Мой отец был знаменитый рыбак, — говорю я. — Председатель апилинкового Совета.
— Люди, которые посоветовали мне зайти к вам, много хорошего говорили о вашей семье.
«Конечно», — подумал я, и снова стало теплее на сердце.
Может, это и хорошо, что льет дождь. Мы уже вышли из нашего леса. Через два километра начнется Ламанкский бор. В ясную погоду на этой просеке еще можно было бы на кого-нибудь наткнуться, но в такую грозу все сидят по домам. Это вам на руку.
— Не знаешь ли ты, где растет Большая Липа? — спрашивает человек.
— Большую Липу девять деревень знают, — отвечаю я.
Через час я останавливаюсь. Вот он, Ламанкский бор. На опушке она и растет, Большая Липа. Дальше я могу и не ходить.