Над квадратом раскопа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подвижный, еще не бросивший якорь скотовод и охотник, наблюдая менявшиеся вокруг картины мира, выхватывал из этой череды лишь отдельные явления, важные для его сиюминутной жизни, не пытаясь их закрепить и передать другим. Даже свое бытие он ощущал не как что-то самостоятельное, самоценное, а лишь как следствие движения мира, в котором и он оказывался одной из многих движущихся частиц.

Он чувствовал себя зверем, по следу которого шел, перевоплощался в рыбу, которую подстерегал возле порогов, ощущал себя деревом и кружащимся осенним листом, ложившимся на стылую, волглую землю.

Человек жил лишь постольку, поскольку жил окружавший его мир. Собственной цены жизни, как таковой, для него не существовало.

Множество примеров, приводимых этнографами, доказывают нам, с какой легкостью — под влиянием настроения, болезни, голода, из нежелания совершать ту или иную работу, по множеству других столь же малосущественных причин, — добровольно прерывали свою жизнь подобные «дети природы», для которых будущее не имело объективной реальности и цены. Оно всегда ограничивалось настоящим, причем не общим, а сугубо личным, которым каждый распоряжался по своему произволу.

Наоборот, земледелец мог жить только будущим и во имя будущего. Внешние изменения, дальше которых не простиралось внимание охотника, оказывались для него лишь сигналами об изменениях внутренних, существенных. Ничто не ускользало от его внимания, западая глубоко в память, — состояние неба, форма облаков, мерцание звезд, предвещающее заморозки, свойства почв, характер растительности, форма и цвет плодов, сроки цветения, время появления различных видов насекомых, гусениц, время движения соков, сезоны дождей и засух… Он был естествоиспытателем и философом, проникающим в таинства натуры.

В цвете листвы, форме ветки, в золотистом тяжелом зерне, перекатывающемся на загрубелой, мозолистой от работы руке, так непохожей на маленькие изящные руки лесных охотников, человек открывал для себя то, что через несколько тысяч лет войдет по цепочке поколений в основной запас человеческих знаний.

Текучий, меняющийся мир, волнующий впечатлительную душу лесного жителя, в крепко сложенной хижине земледельца, стоящей на земле в окружении освобожденных от леса пространств, на земле, вспаханной, удобренной и засеянной, обеспечивающей будущее не только его собственное, но и будущее всех поколений, которые возьмут от него свое начало, — этот мир предстает ему столь же постоянным, вечным и мудрым, как труд, которому отныне человек посвящает большую часть своей жизни и сил.

На первый взгляд, этот мир ограничен, как ограничивает его линия горизонта. Но именно эта внешняя ограниченность сообщает взгляду человека проницательность и глубину, и, проникая в суть вещей, он обретает восхитительную возможность предугадывать сцепление — пусть пока еще неподвластных ему — причин и следствий.

Молодость человечества продолжалась долго. Человек успел исходить землю вдоль и поперек, заглянуть в самые глухие ее уголки, поохотиться на всех зверей, с некоторыми из них подружиться, других взять с собой в странствия. Но вот пришло время зрелости, время ощущения собственных сил. И человек почувствовал, что спешить некуда, некуда торопиться, бежать. Надо подумать о дальнейшем. Не легкая, спорящая с ветром лошадь, а грузные, сильные, медлительные быки, одинаково способные поднимать девственную, оплетенную корнями целину тяжелым плугом и везти еще более тяжелую повозку с массивными, цельнодеревянными колесами, оказались помощниками человека. И сам он стал таким же, как эти быки, — медлительным, все оценивающим, с крепкой спиной, с прочно стоящими на земле ногами, с большими, мускулистыми руками, опутанными сеткой набухающих при работе вен.

И тогда впервые, оглянувшись вокруг себя, видя возделанные поля, преображенную землю, хранящую память не только о его собственном труде, но и о труде его предков, человек с нежностью и благоговением произнес слово «родина», соединив в нем, завязав единым узлом настоящее, прошлое и будущее…

После сказанного станет понятно, с каким вниманием и надеждой осматривал я каждый черепок с ложнотекстильным орнаментом, попадавший ко мне в руки. Их было так много! Увидеть на одном из тысяч отпечаток зерна размером в пять — семь миллиметров казалось почти безнадежным делом. При этом меня интересовал далеко не каждый черепок: существование земледелия у обитателей городищ не вызывало сомнений. Найдены были не только отпечатки, но и сами зерна, хранившиеся в ямах. Вопрос стоял о более раннем времени, до появления железных орудий.

Первый достоверный отпечаток зерна ячменя я увидел на маленьком горшочке из так называемого «Младшего Волосовского могильника», который хранился в коллекции музея в Муроме. Небольшой сосуд с плоским дном и типичной рябой поверхностью был вылеплен как бы на переходе от эпохи бронзы к эпохе железа.

Ни В. А. Городцов, копавший могильник, ни позднейшие исследователи, изучавшие коллекции, не обратили внимание на этот драгоценный отпечаток, который сразу же заставил удревнить возникновение правильного земледелия в наших лесах на несколько сотен лет. И он оставался единственным известным, пока не произошло открытие странного могильника на берегу Плещеева озера, получившего название «Дикариха» — по оврагу, возле которого он расположен.

Вспоминая историю его открытия, я до сих пор невольно задумываюсь над вопросом: что же движет науку — случай или предвидение? Вероятно, имеет место и то и другое. Каждый раз это кажется случаем, но все в целом выстраивается в определенную закономерность.

Тогда все выглядело очень просто. Солнечным майским днем, проходя мимо оврага, я заметил в срезе свежего кювета дороги большой обломок сосуда. Другая его часть торчала тут же в земле. Дно сосуда было покрыто ложнотекстильным орнаментом, а под венчиком — узором, удивительно похожим на узор фатьяновских сосудов. Проходил я в тот раз здесь действительно случайно. Но совсем не случайно в течение трех или четырех предыдущих лет я приглядывался к этому месту, ожидая находок.

Через два месяца, начав раскопки, я обнаружил на этом месте могильник культуры ложнотекстильной керамики — первой земледельческой культуры в наших лесах.

Странным могильник казался по многим причинам. Во-первых, в нем не было погребенных: в неглубоких овальных ямах со следами окружавших их оградок, стояли сосуды, один или два, но всегда так, что не оставалось места для умершего. Иногда рядом с сосудами мы находили скребки. Часто стенки и дно ямы были посыпаны углями. Тело умершего, как можно думать, сжигали на стороне. Выкопанная здесь могильная яма предназначалась для погребения не тела, а души умершего, которой приносили жертвы на горевших рядом кострах, снабжали ее пищей в сосудах, выделяемой из заупокойной тризны. Огонь был обязательной частью погребального ритуала: между могильными ямами можно было видеть линзы многочисленных костров, а в одной яме под слоем углей лежали кости собаки и овцы.

Дикариха оказалась первым и самым ранним по времени могильником культуры ложнотекстильной керамики. Вскоре подобные могильники родственной поздняковской культуры были открыты на Оке.

Наблюдения во время раскопок могильника позволили установить тот факт, что к моменту сложения культуры ложнотекстильной керамики на этой территории еще жили фатьяновцы. Больше того, их загадочное «исчезновение» было, по-видимому, прямо связано с процессом сложения новой культуры и того типа хозяйства, которое стало господствующим на этой территории. Фатьяновцы со своими стадами и металлургией, как можно думать, явились одной из главных составных частей складывавшейся новой общности людей. Да и «огненное погребение», о котором мне приходилось упоминать только предположительно, став в эту эпоху господствующим, объясняло прекращение захоронений на фатьяновских могильниках.

Но все это было второстепенным по сравнению с главным открытием.

Склеивая разбитые сосуды из погребений, я заметил в изломе некоторых черепков обуглившиеся зерна ячменя и пшеницы. Иногда их было больше, иногда — меньше. Даже если они случайно попали в глиняное тесто при лепке сосуда, то и тогда их присутствие неопровержимо доказывало широкое распространение земледелия в то время. Только было ли это случайностью? К тому времени, когда мы вели раскопки на Дикарихе, археологам уже было известно, что некоторые глиняные статуэтки трипольской культуры на юге Украины и в Молдавии, изображавшие богиню плодородия, при рентгеноскопическом исследовании оказались буквально набиты зернами культурных злаков.

Сделав рентгенограммы нескольких сосудов, я увидел, что почти в каждом из них есть зерна. Видимо, люди, хоронившие на могильнике Дикариха «души» своих сородичей, каждый раз, изготавливая такой сосуд для погребения, специально добавляли в глину зерна — ту «основу», на которой строилось благополучие их жизни и которая должна была возродиться вместе с душой умершего, как возрождается к новой жизни опущенное в землю зерно…

Собирая, склеивая сосуды из погребений и разбитые во время поминальных тризн, я мог видеть, как на протяжении двух-трех поколений менялись условия жизни и быта людей. Посуда, как ничто другое, отражает изменения в характере жилища. Шаровидные фатьяновские сосуды, рассчитанные на ременную оплетку и подвешивание на стены хижин, сменились сначала широкими мисками со слегка уплощенным дном, затем их место заняли правильные горшки с плоским дном и закраинами, — горшки всех размеров и видов, рассчитанные на ровный, струганый стол, стоящий посредине бревенчатой рубленой хижины. Эти горшки предполагали плоские доски полок, плоский глинобитный под печи, плоский пол, на котором стояли ткацкие станы, чьи грузики стали частой находкой в слоях этой культуры.

Все подтверждало, что земледелие приходит не одно. Вместе с ним появляется ткачество, прядение, утверждается животноводство, появляется колесный транспорт. Многие из этих новшеств возникают еще в предшествующие времена. Если маленькие диски из обожженной глины с отверстиями, найденные археологами в некоторых балановских погребениях, действительно были колесами от моделей повозок, то и появление гужевого транспорта в наших лесах отодвигается на два-три столетия в глубь веков.

Окружив себя искусственно созданной средой — полями, защищенными изгородью от лесных зверей и скота, хозяйственными постройками и стенами жилища, человек начал планомерное наступление на лес. Теперь он рубил уже не ветки, теперь он врубался в чащу, валил деревья и сжигал их, чтобы на очищенном огнем и удобренном золой месте заложить новую пашню.

Леса отступали перед топором и огнем, и поселки оказывались открыты солнцу, снегу и ливням в широком кольце полей и лугов. Собственно, с этого момента и начинается исторический период в жизни людей, почти на три тысячелетия забывших о той соединительной «пуповине», которая определяет их место в биосфере нашей планеты.

Сейчас пришло время вспомнить об этой зависимости.