Над квадратом раскопа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Конечно, те весьма приблизительные подсчеты, которые я привел выше, относятся к элитной, наиболее калорийной, лучше усвояемой пище. Лето и осень давали возможность ввести в пищевой рацион «второй эшелон»: рыбу, грибы, ягоды, коренья, орехи, желуди, плоды — все то, что в более южных районах, где оседлость возникает раньше, уже давно вошло в повседневное меню, тогда как у лесных охотников отступало на третий план, оставляя второй — рыбе.

Все это человек мог взять у природы. Но каждый раз, чтобы взять все это, ему приходилось сниматься с места и отправляться в путь, потому что даже при самых благоприятных условиях ни одна территория не обеспечивала ему достаточного «пайка» на весь год.

Полностью зависевший от природы, от доступности ее богатств, человек очень рано научился соразмерять ее ресурсы со своими потребностями. По существу, именно так, тысячелетия спустя, новгородцы и москвичи осваивали и заселяли лесные пространства — от Волхова до Белого моря и Печоры, от Ярославля и Вологды до Мезени и Кольского полуострова, — по звериным и охотничьим тропам выходя на лесные озера, на моренные холмы, пригодные под пашню и поселение. Каждое село, деревня, погост росли и обстраивались ровно таким количеством дворов и жителей, которое могли прокормить пригодная для вспашки земля, лес, сенокосы и озеро со своей рыбой. Но в эти исторические времена человек уже знал, что в случае необходимости он может «поднять» в лесу новый клочок земли и взять дополнительный урожай. В древности же людям приходилось надеяться больше на удачу, на запасы, с помощью которых они могли уберечься от голодной смерти в случае затянувшейся непогоды, отхода зверя или какого-либо стихийного бедствия…

Теперь, когда приведенные расчеты позволяют нам представить себе ресурсы внешней среды не только в абсолютном исчислении, но и в их реальной доступности для человека определенной эпохи, мы можем поставить следующий вопрос: как человек использовал эту природную среду? Следовал ли он ей в своей жизни, сохраняя экологическое равновесие, подобно предкам саамов, или же его вторжение нарушало экологический баланс, вызывая необратимые изменения? Насколько это возможно установить на археологическом материале?

При оценке деятельности современного человека такой вопрос решается легко и однозначно. Достаточно посмотреть вокруг, чтобы увидеть, как общество перестраивает окружающий мир: сводит леса, распахивает поля, нарушая сложившийся круговорот микроэлементов в биосфере, создает искусственные водохранилища, меняет лицо земли огромными горными выработками, осушает болотистые пространства и орошает водой пустыни. Здесь на каждом квадратном метре происходит ежеминутное столкновение колоссальных сил природы с противодействующими им силами цивилизации.

Но стоит спуститься хотя бы на две тысячи лет в прошлое, и картина разительно изменится. Воздействие человека на окружающую среду, по сравнению с сегодняшним, сократится в тысячи раз. И все же воздействие это было сравнительно велико. Облетая земной шар, возможные космонавты тех эпох отметили бы мощные ирригационные сооружения в пустынной зоне; достаточно большие пространства окультуренных земель, освобожденные от леса; дороги, связывающие отдаленные пункты материков…

Начало изменений следовало искать еще раньше. И не в природе — в самом человеке.

Менялся не человек — менялось его представление о мире. Одновременно менялось и отношение человека к окружающему пространству. Именно здесь проходит грань, отделяющая охотника и собирателя пищи, следующего в своих скитаниях сезонным изменениям природной среды, от земледельца, животновода, металлурга, перестроивших систему своих экологических связей так, чтобы извлекать из этих сезонных изменений максимальную для себя пользу, не трогаясь с места.

Рационально использовали пространство Земли уже охотники на мамонтов и северных оленей, совмещая сезонные странствия за передвигающейся дичью с такой же сезонной оседлостью в осенне-зимнее время. Изучение их орудий, стойбищ под открытым небом и под навесами скал и собственно жилищ — углубленных в землю и построенных на ее поверхности из крупных костей и бивней мамонта, — ранее относимых к разным культурам, заставило археологов признать, что различия во многих случаях объясняются не разностью племенных традиций или технических навыков, а всего лишь сезонной специализацией.

В разные времена года человек пользовался разными видами жилищ и, соответственно, разным набором орудий труда, поскольку то, без чего совершенно невозможно было прожить зимой, оказывалось ненужным в продолжительных летних странствиях, и наоборот.

Раскопанные на Днепре и Десне фундаментальные, но малые по площади жилища были остатками зимних поселений, подобно утепленным полуземлянкам обитателей Фенноскандии на лесных озерах. Наоборот, стойбища возле Костенок на Дону, Сунгирьская стоянка под Владимиром, палеолитические стойбища на Верхней Волге, на Каме и Печоре с тонкими слоями кострищ были обитаемы только летом. Такое сезонное деление жизни отражалось и на составе находок, и на формах и назначении орудий.

Собственно говоря, с сезонного использования пространства, в котором постоянные места стойбищ приобретали значение «опорных пунктов» для эксплуатации окружающей территории, можно вести отсчет активного освоения человеком окружавшей его среды.

Да, конечно, вначале такое «освоение» оказывалось весьма поверхностным. Приходя на излюбленные места, человек на первых порах вряд ли затрачивал много труда на приведение в порядок пятачка, на котором размещалось несколько летних чумов, два-три навеса и несколько амбарчиков на высоких стойках, где хранился немудреный скарб, лишний при перекочевках.

Перелом, как согласно отмечают археологи, палеоботаники и геологи, вероятнее всего, произошел в мезолите, когда человек спустился с высоких холмов на песчаные берега пресноводных водоемов.

Шаг этот, знаменующий для человека если не полную смену, то изменение среды обитания, отмечен в долинах рек и по берегам больших озер тонкими углистыми прослойками, залегающими на разной глубине под современной почвой. Эти углистые слои можно видеть на песчаных дюнах Оки, на Верхней Волге, на песчаных буграх Днепра, Десны, Великой — везде, где сохраняются следы ранних стойбищ охотников и рыболовов.

Зачем эти люди выжигали кустарник? Боролись с клещами и гнусом? Использовали пожар для загонной охоты? Расчищали пастбища для первых домашних животных, кости которых появляются в слоях уже мезолитических поселений? На этот вопрос ответить пока трудно. Но сам факт с достоверностью показывает нам начало преобразующей деятельности человека. И если далеко на юге в это время уже закладывались основы городской цивилизации, человек распахивал и орошал возделываемые земли, нарушая естественный режим водного потока рек, вырубая леса в долинах и на скалах, то и здесь, на севере, на далекой лесной окраине обитаемого мира, он мог чувствовать себя в известной мере преобразователем — на краткий срок, на два-три сезона, но главное было начать…

Сезонные странствия за стадами дичи открывали перед человеком пространство Земли. Возникновение постоянных сезонных поселений закрепляло отдельные территории за коллективами охотников и рыболовов, способствовало усиленной эксплуатации окружающей среды. Теперь был сделан еще один шаг — к ее изменению и преобразованию. И в свою очередь этот шаг был связан с изменением общей вооруженности человека.

Изучая любой процесс, исследователь, если он хочет понять его суть, должен выделить узловые моменты и те первые, решающие импульсы, которые определяют дальнейший ход развития этого процесса. Обращаясь к насущным проблемам экологии, он точно так же должен отдавать себе отчет в том, что современное состояние проблемы — всего лишь следствие процессов, начало которых лежит в глубоком прошлом. Пытаться бороться с последствиями, не зная первопричины, дело напрасное. Вот почему, изучая и собирая остатки орудий, которыми пользовался человек тысячи и десятки тысяч лет назад, археолог каждый раз неминуемо задает себе один и тот же вопрос: что в каждом из этих «наборов» существенное, а что — не существенное? Что основное, определяющее взаимоотношения человека с окружающей средой, а что — вторичное?

Остатки прошлого, появляющиеся в результате раскопок, увеличиваются в геометрической прогрессии по мере того, как археолог приближается к исторической современности. Вниз, в глубь времен — и масса вещей редеет, а все оставшееся подчиняется строгой и стройной классификации. Возьмем, к примеру, кухонную утварь и столовый прибор: горшки, миски, деревянные тарелки, ковши, ложки. Повлияла ли кухня на облик человека, облик культуры? Безусловно. Она менялась вместе с жилищем человека, вместе с его хозяйством, экономикой, с развитием техники, с эстетическими потребностями и с возможностями климата. Однако сама по себе кухня и кухонная утварь оказываются в жизни человека столь же вторичным явлением, как украшения — подвески, ожерелья, браслеты, — из чего бы они ни были сделаны: из раковины, кости, драгоценных камней, стекла или металлов.

Центр тяжести жизни общества и каждого человека в отдельности лежит в том, что охватывает понятие «орудия труда». Для ранних эпох их не так много: различные скребки, ножи, наконечники стрел, копий, гарпунов, топоры, сверла, мотыги, тесла, отбойники, зернотерки, кирки.

В каждом таком предмете заключена определенная идея, в своем материальном воплощении оказывающаяся посредником между человеком и природой. Посредником, необходимым и в повседневной жизни, и в поступательном движении всего человечества, которое отмечает каждый свой шаг созданием нового орудия или усовершенствованием старого. Если взглянуть на прогресс с такой точки зрения, можно прийти к выводу о консерватизме человеческого мышления или, что может быть более верно, к мысли о весьма раннем постижении человеком идеи основных «посредников» между ним и миром. Ручное рубило неандертальца, служившее ему в качестве ножа, мотыги, топора, кинжала, скребла, уже как бы содержало в себе «идеи» всех этих орудий труда.

Процесс «освобождения» идей закончился практически 80–60 тысяч лет назад, когда в руках кроманьонца, прямого нашего предка, мы находим такие же орудия, что и в более позднюю эпоху. От последних они отличаются лишь техникой, материалом, но не заключенной в них идеей. Больше того, наблюдая развитие идеи какого-либо орудия, можно заметить, что совершенствование его рабочих качеств (например, эффективности работы топора) связано с совершенствованием его формы. Другими словами, красота и целесообразность оказываются в прямой зависимости друг от друга. Шлифованные тесла, долота, топоры, радующие глаз изяществом линий, одновременно прочнее и эффективнее в работе, чем такие же, но только оббитые.

Дальше развитие первоначальной идеи того или иного орудия, как можно заметить, идет по двум направлениям, которые одновременно оказываются главными направлениями прогресса цивилизации, — в сторону все более узкой его специализированности и в сторону поиска для него нового, более совершенного материала.

Первое направление всегда опережало второе. Потребность в новых орудиях оказывалась силой, которая двигала технический прогресс, хотя иногда именно проблема того или иного технического решения — например, в области атомной энергии, электроники или космонавтики — в свою очередь оказывалась стимулом для научного поиска…

В эпоху первобытности можно видеть действие тех же самых законов, проявлявшихся в эволюции главных, наиболее существенных для человека орудий труда, определявших, как мы сказали бы теперь, энергетический потенциал той или иной культуры. И если для археолога культура предстает в совокупности всех своих компонентов, то для эколога даже орудия труда далеко не равнозначны.

Впрочем, и в глазах сделавших их людей эти орудия обладали далеко не одинаковой ценностью.

Разве случайно наиболее частой находкой на местах стойбищ и долговременных поселений оказываются забытые или выброшенные за ненадобностью скребки — самое массовое орудие труда, не изменившее своей формы на протяжении всего периода камня? А что сказать о проколках, сверлах, иглах, претерпевших изменения не формы, а исключительно материала, когда на смену кости и камню пришли медь, бронза и железо? Идея иглы оказалась настолько четкой и совершенной в своем первоначальном воплощении, что современная стальная швейная иголка отличается от иглы, которой пользовались женщины эпохи последнего оледенения, только материалом, но не конструкцией. Никто не станет оспаривать, что игла столь же нужна для жизни, как скребок и топор. И все же скребок применяется теперь только в кожевенной промышленности, как то было тысячелетия назад, игла лишь сменила материал, а топор претерпел столько изменений во времени, что по его форме и материалу можно разработать хронологию почти всей истории человечества.

Почему так произошло? Мне кажется, вывод может быть только один. Среди многочисленных орудий труда, ставших помощниками человека, он выделял и совершенствовал главные, которые позволяли ему в максимальной степени использовать окружающую среду, расширять свой «дом», расчищая, перестраивая, преобразуя — не всегда удачно — этот неизменный и вечно меняющийся мир.

Можно спорить, что явилось решающим — совершенствование топора, с помощью которого стала возможна расчистка леса, или утверждение идеи земледелия, повлиявшего на совершенствование этого главного орудия хозяйственной деятельности человека, — но победу человека над пространством, временем и климатом определил именно топор. Он сделал человека строителем дома, лодок, рыболовных ловушек, оград, загонов, амбаров, мостов, плуга, позволил врубиться в заросли, чтобы расчистить место для поселка, для пастбища, отвоевать пространство и раздвинуть горизонты. Человек оценил этот инструмент сразу, не расставался с ним в скитаниях, берег его, — не потому ли так редко археологи находят топоры при раскопках поселений? Даже в могилу с умершим как самое необходимое орудие клали топор. Да разве не следуя древней привычке, каждый, кто отправляется из дома — в лес, в тундру, на берег моря, — засовывает за пояс не нож, а топор, как инструмент универсальный, годящийся на все случаи жизни?!