Он остановился (они уже снова шли вокруг памятника). Потом задумался. Потом глянул на бронзового Пушкина и кивнул головой:
— Таня — это хорошо.
Она усмехнулась.
— По-моему, ни хорошо, ни плохо. Обыкновенно.
Иван Алексеевич помедлил, потом сказал с упряминкой:
— Нет. Хорошо. И очень вам идет.
Он бегло оглядел свою спутницу и неожиданно для самого себя спросил:
— Вы далеко живете?
— Не очень. На Второй линии Васильевского острова. Я домой всегда пешком хожу с концертов.
Он кивнул головой, и оба пошли к Невскому. Вышло это как-то само собой и опять без сговора, как давеча, когда они перешли в садик к Пушкину.
— И часто вы в концертах бываете?
— Да. Я ведь музыкант.
— Ах вот оно что.
Она поправилась.
— Вообще-то не совсем еще музыкант. Пока консерваторка только.
Она порывисто повернулась к нему лицом.
— Правда, вам понравилось сегодня?
— Да. Очень.
— Все понравилось?
— Все.
— Все одинаково?
— Пожалуй.
— А если точней?
— Право, затрудняюсь, Танюша. Видите, общее-то впечатление от концерта очень ясное. Оно хорошее. Мне приятно было слушать…
— «Приятно», «приятно», — перебила она почти раздраженно. — Как приятно? И что приятно? Гайдн? Или Моцарт?
— И то и другое. Они ведь очень близки друг к другу.
— Вы уверены в этом?
Она вскинула брови и тотчас прихмурила их.
— Ну да, — сказал он твердо. — Почему бы и не быть мне уверенным. И почему вы так смотрите на меня?
— Как смотрю?