Израильский вождь быстро взглянул на Мудреца, но тот молчал и Моисей продолжил:
— Дальше, чтобы истории с медным змеем и тельцом не повторялись, второй заповедью поставлю — не сотвори кумира. Здесь опять многими смыслами наполню: ни изображений, ни изваяний, ни описаний — ничего делать нельзя. Пусть каждый как хочет, так Господа и представляет. Непознанное — страшнее всего.
Моисей на миг умолк, потом тряхнул головой:
— Раз нельзя изображать, пусть и не болтают о Господе, где попало. Так и напишу — не произноси имя Бога всуе. Пусть ценят каждый момент, когда с Господом общаются.
Тут вмешался Мудрец:
— Моисей, сделай одну особую заповедь. Чтобы люди хоть иногда отдохнуть могли. А то многие себя непосильным трудом изнуряют, изо дня в день работают не разгибаясь. Сам ведь знаешь, еще по армии египетской, что солдат без отдыха — не боец бесстрашный, а мишень бессильная. Прикажи, чтобы народ израильский раз в неделю все дела в сторону откладывал и целый день только…
— … Господа славил, — подхватил Моисей. — Хорошо, будь по-твоему, четвертая заповедь — помни день субботний.
Взгляд Моисея затуманился, мысли бродили далеко-далеко:
— Еще нужно так сделать, чтобы простые израильтяне во всем старейшин и патриархов слушали. Только как бы написать по-хитрому, чтобы никто в этой заповеди не сомневался?
Глаза израильского вождя засветились, морщины исчезли со лба, на устах заплясала улыбка:
— Придумал! Чти отца и мать! А уж старейшины постараются, разъяснят, что отцы — это и патриархи, и сотники, которых уважать тоже следует.
Капризное вдохновение, бабочка-однодневка, что, бывало, днями скрывалась неведомо где, на этот раз не исчезало, а кружилось веселым танцем, рождая новые и новые идеи. Моисей чувствовал, что сейчас любое дело окажется по плечу. Даже если придется перевернуть весь мир — он справится.
— Дальше все просто. У мудрых египетских жрецов бог Анубис умершим душам сорок вопросов задавал, чтобы определить, насколько человек при жизни грешен был. Возьмем четыре самых важных и в запреты переделаем. Что получится? Не убий, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй!
Лицо Моисея светилось счастьем:
— Всё, девять заповедей есть, десятая должна быть особенной.
Улыбнулся и Мудрец:
— Ты прав, пусть последнюю заповедь каждый израильтянин крепче всего запомнит.
Моисей, не слушая, размышлял вслух:
— В девяти заповедях чего-то не хватает. Они настолько просты и очевидны, что грешников в народе израильском не так много будет. А это плохо, невинными людьми управлять тяжелее. То ли дело, когда на душе вина висит. Тогда и глаза не так прямо смотрят, и голова не так гордо поднята, а главное — мысли глупые в голове не рождаются.
Да, сегодня явно был его день. Моисей радостно тряхнул кудрями:
— Есть! Так и поступим: запретим не только действия, но и мысли греховные! Думы быстрые куда труднее в узде держать. Поэтому десятой будет заповедь — «не желай ни дома, ни жены и ни имущества ближнего твоего». Тем самым каждый израильтянин хоть раз, но согрешит!
Моисей замолчал, явно довольный собой. Он надменно посмотрел на Мудреца, ожидая похвалы. Но тот вдруг посерьезнел и сказал:
— Все хорошо, но как же самая главная заповедь?
— Это какая еще?
— Возлюби ближнего, как самого себя.
Моисей поглядел на Мудреца, словно на малое дитя, покрутил печально головой, мол, совсем старик из разума выжил, но отвечать ничего не стал…
Моисей весело напевал, постукивая руками по бедрам. Вот что значит правильный настрой — и часа не прошло, а все заповеди готовы. Мудрец его веселья не разделял, почему-то хмурился, да головой покачивал. Но израильский вождь не обращал внимания на выбрыки старика, мало ли что на склоне лет примерещится.
— Посоветуй-ка лучше, как заповеди израильтянам представить? Может, удастся и расколотые плиты для этого использовать. Зря, что ли резчик над ними столько корпел?
Мудрец не ответил. Моисей подождал пару минут для приличия и опять окликнул старца:
— Так что, подскажешь, как быть?