Банальная история: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ты говорила, что любишь его?

– Зачем? Все об этом знают.

И снова молчание. Григорий не мог оторвать взгляд от лица Верочки, такого худого, приятного. Фонари желтили ее кожу, надвигали некрасивые тени ей на глаза и шею, но это ничуть не портило ее, милую Верочку, которую Григорий не замечал, не любил. Она казалась ему прескучным пережитком детства, игрушкой, с которой выросшему ребенку играть постыдно. Но какие деньги готовы отдать взрослые, чтобы снова поиграть в свои старые игрушки…

– Когда ты уезжаешь? – спросил Разин.

– Послезавтра.

– Мы больше никогда не увидимся?

– Не думаю.

Они уже подошли к подъезду, их тени сливались с тенью козырька. В полумраке, при тусклом желтом освещении уличных фонарей ее личико походило на лики святых со старых икон.

– Знаешь, меня ни одна девушка не целовала в щеку, представляешь? – лицо Разина неуверенно расплылась в улыбке. Эта улыбка, так хорошо представленная, заставила Григория некрасиво сморщить лицо. У Верочки она, по-видимому, не вызвала подобных чувств. – В губы целовали, в нос тоже, даже в уши, сам не знаю зачем, но было и такое. Очень неловко.

Вера тоже улыбнулась, но не так широко, не так улыбчиво, если читатель простит мне мой язык. Она приподнялась на носочки, пискнула от боли (в таком положении туфли давили на готовые прорваться мозоли), но дотянулась до Роминой щеки губами.

– Теперь, когда я лишила твою щеку невинности, я, наверное, должна на ней жениться. – Шутка была не смешной, как и почти все шутки Верочки, но и Разин, и Григорий рассмеялись. –Спасибо тебе, Ром. Прощай, надеюсь, ты будешь счастлив!

Тяжелые двери подъезда захлопнулись. Рома Разин стоял, прижавшись лбом к ним, слушал, как Вера стучала каблучками по ступенькам: сначала бойко, быстро, звонко, с этажа третьего – медленнее, прибавляя к ним уханья неспортивного человека.

– Мы не были близки, и уж тем более я не любил ее, – кончал рассказывать Рома, – но я долго еще стоял у ее подъезда, так было жаль девчонку. Да и расставанье с ней представлялось чем-то невозможным и очень печальным. Я стоял так у ее дома, пока какая-то старушка не открыла дверь, вдарив мне в лоб. Ума не приложу, куда она собралась в такой час. И откуда у ней столько силы. Больно было!

– О, Верочка… – простонал Григорий и расплакался.

II

Григорий очнулся от головной боли. Невидимый шнур, одним концом привязанный к его мозгу, вторым – к проезжавшему грузовому поезду, дернулся со всей силы, натянулся и не отпускал, пока поезд не проехал и грохот, разносящийся по ночным улицам, не стих. Пылинки щекотали нос. Перед глазами – беленый потолок без люстры, вокруг – запах старого матраца, настолько старого, что скупой, «экономный», как он сам себя называл, хозяин отказался тащить его на новую квартиру. Знакомые обои выцвели, золотые завитушки почти сливались с фоном, из мебели остались только старая скрипучая кровать и древний, еще дореволюционный шкаф без одной дверцы. Нетрудно догадаться, что это ее старая квартира, ее комната.

Но что Григорий делал здесь? Как он оказался в комнате Верочки? Ведь двери ее квартиры не открывались больше десяти лет, с тех пор, как Верочкина семья переехала в столицу, и отец ее ни за какие дарма не смог продать затхлые комнатушки на окраине. По запаху и толстому слою пыли, покрывшему, словно пленка, всю комнату, было видно, что здесь много лет никого не было. Но что же здесь делал Григорий?

Пока герой наш гадал, хватаясь за ноющую голову, что же произошло с ним, я расскажу все сразу, не изображая мучительные попытки склеить обрывки последнего дня, среди которых почему-то всплывали озлобленное лицо Разина, луна, гаснущие фонари, лужи на чернеющем асфальте, ослепительно яркие фары, крики какой-то женщины, спина роковой красавицы из фильма, что он подглядел в прошлые выходные на смене в кинотеатре, и блестящий капот помятой дорогой машины.

К чему эта прелюдия, если я, не отнимая ваше драгоценное время, могу сказать прямо, что Григорий набросился на Разина, признав свою неправоту, но не сумев стерпеть жгучую пощечину правды и осуждение со стороны недалекого друга, который столько лет молчал, не указывал Григорию на то, на что, казалось бы, указывать и не надо. Это объясняет озлобленное лицо Разина, мелькающее среди вспышек памяти. Между ними не развязалась драка, как рассчитывал Григорий, друг его всегда был слишком рассудительным для драк, пьянок, веселья и любви, он молча оттолкнул Григория, забрал форму для кексов, надел пальто и вышел, покинув навсегда дом бывшего одноклассника и бывшего друга. Под тяжелым взглядом и градом грубых слов, вернее, самых обычных слов, произнесенных грубым раздраженным человеком, Петя Дуин продержался не больше часа и ретировался, захватив остатки своего и хозяйского алкоголя. Оставшись совсем один, Григорий отрыл в забитой хламом кладовой что-то похоже на лом, поддел им скрипучую половицу в дальнем углу своей комнаты, ободрал дрожащие пальцы до крови, вынул из тайника свою заначку на «день триумфа».

Он пил, вспоминал молодость, осознавая, насколько же он был слеп, если не замечал любви Верочки, осознавая, что потерял ее навсегда, что он не знает, где она теперь, чем она живет, и живет ли она на этом свете вообще, или же она умерла много лет назад, так и не дождавшись своего Григория. Не оставив ни капли от своего тайника, герой наш отправился на поиски новой порции целительного снадобья, избавляющего, как говорят все пьяницы, от горечей жизни. До самой ночи Григорий скитался по опустевшему темному городу, пока в пьяную его голову не пришла мысль дойти до Верочкиного дома, предаться всецело воспоминаниям. Где жила Верочка, он никогда не забывал, и даже во сне, в бреду, смог бы дойти до ее дома.

Понимаю, вам уже наскучило бесстрастное повествование, но не переживайте, развязка близка. А вот, впрочем, и она: Григорий не дошел до Верочкиного подъезда меньше квартала, в чернеющей ночи, за стеной слез, углубляя восклицающие взоры не вокруг себя, а в сердце, Григорий не сумел услышать гудок, увидеть ослепляющие белые фары. Когда он понял, что произошло, тело его было пригвождено к влажной дороге, он терял сознание, в глазах темнело, Григорий смог рассмотреть только одно: женщину в голубом плаще, подбегающую к нему, приказывающую шоферу звать на помощь, помочь ей затащить Гришу в машину. Гришу…

Она знала его имя, она узнала Григория, хотя они не виделись больше дести лет. Этой женщиной, как вы уже догадались, была Вера Носикова.

Невероятно банальное совпадение. Мужчина, осознав, что потерял навсегда женщину, которая единственная его любила, впав в печаль, немало выпив, попал под колеса именно ее машины. И, разумеется, шофер не задавил героя, даже не травмировал, он всего лишь сбил его с ног, лишил чувств, тем самым не оставляя возможности возлюбленной женщине скрыться.

Что ж, кажется, наш герой окончательно пришел в себя, вспомнив пускай и не все, но вспомнив главное – судьба дала ему второй шанс, она вернула ему Верочку.

Вера стояла у окна, спиной к нему. Совсем худенькая, такая же сутулая. Под ярко-голубым плащом оказалось скромное черное платье, совсем не подчеркивающее фигуру, скорее наоборот, но даже под ним было видно, что это Вера, его Вера.

– Неужели ты до сих пор носишь ключи от этого места? – спросил он, ухмыляясь, приподнимая ушибленную голову. Напиваясь этим вечером, он много думал о том, что сказал бы Верочке, если бы встретил ее. Он продумал десятки монологов, способных растрогать любую женщину, но сказал какую-то глупость, не способную решить, что ей вызывать в собеседнике: жалость или смешок, который издают интеллигентные люди, чопорно морщащие нос при столкновении с глупостями в жизни, но нет-нет да смеющиеся над самым глупыми шутками.

Верочка улыбнулась, но не рассмеялась. Она относилась к тому типу людей, которые видели шутку там, где ее не было, но отказывались замечать ее в самых очевидных шуточных местах. Тусклый свет от окна забелял собранные на затылке волосы, создавая вокруг Верочкиного лица полукруг дрожащего света.

– От мужниной квартиры ключи были просто отвратительные, – сказала она со свойственной только ей интонацией. – Такие, знаешь, толстые и с зубчиками острыми по всей поверхности. Вот я и упросила сменить замки. Сделали такие же, как здесь. Знаю, это небезопасно и слишком сентиментально даже для меня, но так приятно каждый день пользоваться вещицей из детства, – она снова улыбнулась.

Кажется, она говорила что-то еще, но Григорий уже не слушал. «Мужниной» – «мужнина» – «мужнин» – «муж». Она замужем!

Григорий рисовал лицо Вериного мужа, и с каждым разом, с каждым наброском, он становился все жирнее и старее, брюзгливее и отвратительнее.