- Нет, - вздохнула она, наконец. - В нашем мире тоже надо защищать своих близких.
- Я и так понял. От хорошей жизни ты не читала бы заклинание в Лабиринте.
- А оно действительно обращается к Исиде…
- Да, к Исиде, Матери богов. Она может все, и ей не нужно черпать силу из природы, жертвенников, людской крови. Но боги помогают тому, кому сочтут нужным. Почему ты спрашиваешь, испугалась, что нужно будет платить великую цену?
- Нет, - Алиса вдруг почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Этот человек не поймет ее, как бы она не старалась докричаться. - Ты, наверное, не знаешь, тебе это не знакомо, ты жрец. Когда близкий человек становится родным, роднее и быть не может. Когда ты долгое время мучаешься, чувствуешь себя одинокой, когда кажется, что ты по-настоящему никому и не нужна, что все твои достижения труха и ноль, когда важен один человек, один-единственный, и тут, о счастье, оказывается, что он думает вместе с тобой, что вы одна душа и одно сердце, что ты не одинока, наконец. И вдруг сразу все кончается, и то, что ты любишь, у тебя отнимают, вырывают с кровью. Тогда не страшно заплатить любую цену.
Она оборвала свой монолог, чувствуя себя круглой дурой - расчувствоваться перед пришельцем из древнего мира, для которого ее мысли всегда будут чужды и непонятны. Но Имхотеп смотрел на нее по-другому - будто в изменившемся за три тысячи лет мире наконец появилось что-то знакомое. Так человек, надолго покинувший родной дом, вдруг обнаруживает под пластиковым покрытием старую кирпичную кладку, у которой играл в стукалочку в давно забытом детстве, или гладит по голове седого от старости пса, которого оставил щенком.
- Оказывается, у нас с тобой больше общего, чем я думал, - сказал он. - Меняются дома и повозки, но люди ведут себя почти так же - и правда, это лучше, чем мир, населенный существами многомудрыми, никогда не ошибающимися, но бездушными. А теперь извини, но я не хочу больше разговаривать. Не из-за тебя, ты славная девушка - просто не хочу. Хочу побыть один.
- Только один вопрос. Ты не хотел бы съездить кое-куда? Далеко, очень далеко, но там может быть интересно.
- Куда?
- Я же говорю - далеко. В твое время ни один человек там еще не бывал. Мимо звезд, в металлической ладье, мимо небесной коровы за белую звезду Сопдет…
- Она же красная!
- Она стала белой*. И много еще тайн можно будет увидеть, неужели неинтересно? Понимаешь, я собираюсь в поездку вместе с нашими учеными и предпочла бы, чтобы ты отправился со мной.
- Но какая тебе от меня польза, я не разбираюсь ни в ваших механизмах, ни в ладьях, ни в науках.
- Ты узнаешь жертвенник, если увидишь? Или существо, обладающее сверхъестественной силой?
Он помолчал, прислушиваясь к себе, потом слегка наклонил голову.
- Да, думаю, что да.
- Подожди, еще один вопрос. Ты не знаешь, что это за язык?
Алиса рылась в браслете в поисках нужной голографии. Найдя, смахнула книгу, которую читал Имхотеп, со стола (под негодующий возглас египтянина) и расположила изображение посередине.
- Смотри.
В воздухе повис металлический коготь, серый и совершенно не отполированный. Его кончик хищно заострялся, его поверхность была покрыта мелкими значками, напоминающими древнюю клинопись.
Имхотеп обошел голограмму вокруг.
- Что это?
- Часть жертвенника. Я сейчас подумала, что если у вас в стране строили нечто похожее…
Он замотал головой:
- Я никогда не видел подобного! А вот язык… Чем-то похоже на аккадский, но вот тут не хватает части знака, и тут, и во всей строке. Это не надпись, или не целая надпись. Такой зуб был один?
- Нет, не один. Только я не догадалась сделать снимки всей Машины, мне было немного не до того, а теперь ее спрятали далеко на складе, куда у меня нет подходящего уровня доступа. Погоди, я видела еще похожую надпись, сейчас найду…
Следующий снимок представлял собой обрывок пергамента с похожими иероглифами. Это был еще один результат научных изысканий Найка, несостоявшегося Алисиного соученика.
- Человек, у которого я взяла пергамент, нашел его вместе с чертежом жертвенника. Вдруг это что-то значит?
Имхотеп смотрел на надпись, шевеля губами.
- Аккадский, но исковерканный, - сказал он. - Это заклятье, в которые вы теперь не верите, или нет, это предостережение.