Достигнуть границ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но… — Нартов на мгновение задумался, что-то быстро просчитывая про себя. — Хорошо, я могу попробовать. А есть ли, государь, у тебя какие отдельные пожелания?

— Да, — я бросил на стол безделушку египетскую, которую мне Митька притащил, у купца какого-то в лавке углядев, так как знал, что я к подобным безделицам слишком уж дышу неровно. — Этот металл называется латунь. Вместе с тобой, Андрей Константинович, работать в мастерской будет студент Московского университета Михаил Васильевич Ломоносов. Его задача предельно ясна — сделать производство латуни выгодным, чтобы она стоила ненамного дороже того олова, что в нее добавляется. А еще с тобой будет гвардеец один обитать в мастерской, Калашников. Он недавно мне довольно грамотный макет многозарядного револьвера притащил и поклялся, что обратился к Бернулли-старшему и тот ему подсказал, как сделать так, чтобы он сам перезаряжался на следующий выстрел. Но, проблема в том, что составить этот механизм довольно просто, у Бильфингера его паровая машина уже намного сложнее получается, так скоро сама на тяге пара побежит, прости Господи, — и я размашисто перекрестился, а затем продолжил. — Так вот, проблема не в самом механизме, а в патроне, который должен быть полностью собран и оснащен. Эйлер предложил, надо сказать, мимоходом, потому как он другими делами увлечен, чтобы мы попробовали использовать латунь в качестве гильзы. Но появилась другая проблема — сама гильза и те отверстия, куда энту гильзу засунуть можно. Сам понимаешь, они должны совпадать идеально. Вот тут-то ты мне и нужен, просто позарез нужен, Андрей Константинович.

— Как-то это… невероятно звучит, — наконец сумел сформулировать свою мысль Нартов.

— Ну так не оскудела Российская земля на таланты. Все в ваших руках, — я улыбнулся и выпрямился в кресле, показывая тем самым, что аудиенция подходит к концу. — Любые ресурсы в пределах разумного, естественно.

— Надо думать, — он возвел взгляд к потолку. — Да, можно попробовать, — ему было уже все равно, где он находился. Гениальный не только токарь, но и скульптор, он уже витал в каких-то своих высших материях. Я-то всю жизнь был простым ремесленником и мне очень хотелось бы узнать, что же он все-таки видит. — Мне бы мортиру мою круговую, государь Петр Алексеевич, — он наконец посмотрел на меня затуманенными глазами.

— Я уже сказал, что получишь все в пределах разумного. Ступай, Голицкий проводит тебя в мастерскую и представит остальным. И список не забудь составить того, что потребуется.

Нартов ушел, а я закрыл глаза. Прогресс не остановить, но, чтобы он развивался быстрее, надо просто ему не мешать, и эту истину я понял уже давно.

Глава 17

Я сидел в кабинете и ждал, когда придет Лерхе. Все дела на сегодня были отменены, и я, разложив перед собой листы бумаги, преобразовывал тройной интеграл по методу Гаусса. Когда я очень сильно нервничал, то всегда занимался этим чертовым вычислением. Оно меня успокаивало, а то, что я жутко нервничал, было заметно невооруженным взглядом. Это довольно странное успокоительное я начал применять еще в университете, и, как оказалось, пронес сквозь века в прямом смысле этого слова. Вот только я впервые нервничал так сильно, что принялся сбрасывать напряжение подобным образом. А все дело в том, что произошло сразу два события, выбившие меня из колеи. И, если с первым вроде бы удалось справиться, и я всего лишь ждал сейчас общий отчет, то все, что касалось второго, вызывало стойкую изжогу и желание совершить нечто безумное, например, решать уравнение методом человека, который не то что еще не родился, а которого даже еще в проекте не было.

Первое потрясение пришло в виде сообщения, что в Крым потянулся поток беженцев, от гражданской войны в Османской империи, которой, казалось, не будет конца, и у нескольких человек на карантине обнаружилась чума. К счастью Лерхе очень хорошо выдрессировал своих военных и карантинных врачей и вроде бы дальше карантинной зоны зараза не пошла, что можно считать моей маленькой победой. Кстати сказать, это происшествие возымело положительный воспитательный момент: солдаты, которых частично, соблюдая все меры безопасности, известные на этот момент, привлекались к ликвидации последствий. Они были далеко не глупы, и прекрасно видели, что умирали очень мучительно смертью те люди, которые не выполняли распоряжений медикусов. Поэтому в армии Ласси после данного происшествия стало наблюдаться гораздо меньше смутьянов, предпочитавших плеть мытью рук и кипячению воды. Но, все уже произошло и теперь я ждал полноценного доклада с перечислением тех мер, которые применялись для недопущения развитии эпидемии. Моя нозофобия, то есть боязнь болезней, настойчиво твердила, что это все не просто так, что больные специально были посланы в Крым дружелюбными османами, и что в этой вспышке необходимо как следует разобраться, дабы не пропустить ничего подобного в другие разы.

Ну и второе, что, собственно, и привело меня к настойчивой потребности заняться успокоительными мантрами в виде вычислений какого-то произвольного уравнения. Филиппе стало плохо утром, и это несколько отличалось от ее обычной тошноты. В общем, я переволновался, и, передав жену Лерхе, банально сбежал сюда, чтобы попытаться успокоиться.

— Государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий просит принять его, — Голицкий тихонько вошел в кабинет, прикрыв за собой двери.

— Я просил гнать всех в шею, и к Ивану это тоже относится, — я бросил перо на стол, прямо на незавершенное решение уравнения и скрестил руки на груди.

— Но, государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий завтра выезжает вместе с семьей, чтобы проверить готовность кораблей, и отправляться в путь, пока осень не вошла как следует в свои права, — черт, я и забыл совсем, что Ванька завтра отчаливает. Нет, пока он не отчаливает, но готовность все тщательно проверить самому, мне определенно нравилась.

— Я совсем забыл, — повторил я мысли вслух, затем резко встал и подошел к окну. За окном два арестанта на общественных работах в это время расчищали прогулочные дорожки, недобро при этом поглядывая друг на друга. Ну вот, а кто-то говорил, что совместный труд может привести к определенному, если не сближению, то по крайней мере к выражению нейтралитета. Только вот получается, не в этот раз. Покачав головой, не отводя взгляда от Митьки и Волконского, я негромко добавил. — Ну что же, зови, потому как незнамо никому, встретимся ли мы вновь когда-нибудь или уже нет.

Ванька зашел в кабинет совершенно бесшумно. Я скорее почувствовал его нахождение у себя за спиной, чем услышал. Некоторое время мы молчали. Я все это время наблюдал за Волконским и Митькой. Вроде бы дальше словесной перепалки дело не заходило, и я решил обратить внимание на Долгорукого.

— Ну что, Ваня, собираешься? — спросил я, обернувшись к нему. Мы стояли друг напротив друга, вроде бы так близко и одновременно так далеко. А ведь когда-то юный Петр не мог и дня прожить без друга закадычного, даже, когда Ванька ногу сломал однажды, сидел возле его постели как самая преданная сиделка, или, скорее, собачонка, никому не нужная, к которой только этот довольно противоречивый экземпляр проявлял участие. В какой-то мере я понимаю Петра, ребенку нужно чувствовать себя нужным, а это получалось в то время только у Долгорукого. И вот ведь какой поворот судьбы, как только наступила опала и отдаление от себя провинившегося князя, так практически сразу же с него отлетела вся эта шелуха первого фаворита и он стал едва ли не лучшим представителем «России верных сыновей». С другой стороны, он был жив, потому что Анька в моем мире не дала ему шанса себя раскрыть. А я, получается, дал.

— Собираюсь, государь Петр Алексеевич. Вот зашел попрощаться, да спросить, нет ли каких заданий для меня, а то сам-то в последнее время никак не хочешь что-то мне передавать, но тут понятно, заботы, да еще весть о скором наследнике подоспела, — обиделся он, что ли, что я его игнорирую? Вот только я не игнорирую, мне просто некогда с ним сюсюкаться. То, что для Шереметьева нахожу это время и мы проводим обязательные спарринги ежеутренние, дабы, несмотря на ранение, смог он себя защитить, то друг он мой, чуть ли не единственный. А другом остался, потому как за все это время ничего не потребовал и даже не попросил. Даже Варю свою сам добивался без моего участия. Ну не считать же участием ту шалость откровенную со сватовством? Там уже все решено практически к тому моменту было.

— Что же так резво засобирался? На свадьбу Петькину остаться не хочешь?

— Хочу, государь, и Наталья хочет, шибко хочет, но свадьба на начало октября запланирована, а море ждать не будет. Не хочу рисковать понапрасну.

— Похвально, — мы продолжали стоять напротив друг друга, и, похоже, не знали, что можно еще сказать. То, что Иван умудрился выйти из глубочайшей опалы, и, хотя его отъезд и напоминал больше ссылку, но ссылку почетную в звании адмирала целой флотилии, назад из которой вернется лишь небольшая часть, остальные останутся в Тихом океане, да в звании генерал-губернатора Алексеевской губернии, существенно снизило накал страстей и к Долгоруким стали относиться терпимее, чем это было еще год назад, когда оставшимся в России представителям этого семейства было отказано в посещении многих домов. Алексеевская губерния же… Это я быстренько переименовал Эквадор, а заодно и близлежайщие острова, включенные в ее состав, в честь прадеда Алексея Михайловича, весьма прогрессивного царя, который и дал тот самый толчок России, который потом вполне успешно, где-то удачно, где-то не очень, продолжил его сын. Сделано это было намеренно, чтобы у оставшихся там переселенцев, а их с насиженной земли я не гнал, при условии, что они примут православие и законы Российской империи, естественно, не возникло иллюзий насчет разных там независимостей. Не может быть независимой губерния. Пусть и такая отдаленная. К тому же статус губернии, а не колонии, тоже весьма положительным образом влиял на психологическое осознание причастности именно к империи со всеми вытекающими вроде военной, финансовой и всякой другой помощи. И Ванька это прекрасно понимал. Выбор именно его в покорители тех диких еще мест — это была моя гениальная находка. Молодой, красивый, боевой офицер, флотоводец, и страстная взрывная натура, может повести за собой многих, недаром в его бытность фаворита так много людей едва ли не в рот ему заглядывали, и дело тут было даже не в его фаворе, точнее, не только в нем. А если еще и прибавить ко всему этому некоторое чувство вины, которую он до сих пор чувствовал и просто из кожи готов был вылезти, дабы искупить ее хотя бы в своих глазах, то в совокупности все это могло дать просто блестящий результат.

— Я погляжу, государь, что тех офицеров, кои на наши просьбы пошли и не рассказали в депешах о том, что мы живы с Петрухой, ты и не наказал вовсе, а то я все просить за них хотел, токмо боязно было.

— А за что бы я их наказывал? — я даже удивился. — Вы не были в том бунте офицерами армии. Шереметьев — посланник к атаману казаков и цель его была дипломатическая. Ты же вообще просто с шурином увязался. Это не их обязанностью было о вас сообщать или не сообщать. Это ваша обязанность была, и Петька уже получил свое и каждое утро получает, ну а тебе повезло, Шереметьев за вас двоих отдувается передо мной.

— Ну, тогда пойду я, государь, — Долгорукий еще некоторое время потоптался на пороге. — Мне еще казаков муштровать, чтобы не забаловали.

— Как они отнеслись к переселению? — я специально не интересовался практически последним оплотом казачьей вольницы, которая просто перестала быть. осталась небольшая часть в Сибири, да с Павлуцким сейчас Калифорнию осваивают и союзы с ирокезскими племенами заключают. Так что Америки абсолютно точно в этом мире узнают, кто такие казаки и уже не будут их путать ни с кем другим, потому что эти буйные товарищи незабываемы. Вообще была мысль с индейцами по-хорошему договориться, ну тут на Павлуцкого надежды мало, он с чукчами-то непривередливыми не смог контакт наладить, если что Головина попрошу подключиться. Он черт сладкоречивый, может что и выйдет. А пока суть да дело, Ягужинскому было поручено составить указ о неотделимости территорий Российской империи, чтобы ни одна падла не додумалась сдать в аренду или продать ни одного клочка земли. потому что эти границы очень выгодны с точки зрения оборонного комплекса. Когда соперник со всех сторон обложен хоть и достаточно отдаленными губерниями, чтобы напасть на метрополию, он все равно вынужден будет пройти эти самые губернии, а это даст время на мобилизацию и достойный ответ.

— Они… смирились, — наконец, после долгого молчания ответил Долгорукий, когда я уже думал, что они не ответит никогда.

— Ну что же, тогда, не буду задерживать боле, — и тут я, сам того от себя не ожидая, подошел к нему, крепко обнял и, уткнув свой лоб в его, пробормотал. — Удачи, Ваня, видит Бог, она тебе понадобится.

— Я… — он в свою очередь так меня стиснул, что я даже поморщился, а потом отступил и, низко поклонившись, выбежал из кабинета, но прежде я успел заметить отразившееся на его лице смятение. Не знаю, как перед собой, а передо мной он уже давно свою вину искупил. Будем надеяться, что этот запал не пропадет даром.

Я посмотрел на стол, где все еще лежали листы с незаконченным уравнением, но, прежде чем сесть и продолжить решение, подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на арестантов. Всегда приятно посмотреть, как другие работают, особенно, когда пресветлый князь чуть ли не голыми руками конские яблоки в тачку скидывает. Ценное удобрение им было велено залить теплой водичкой, а для этого ее надо было сначала нагреть, разумеется, потом перелить содержимое тачки в специальную яму на краю парка, где созревал перегной, а то в саду уже даже цветы приличные расти перестали, ну и вымыть тачку, чтобы утром приступить к очередной порции такой нужной работы, которая должна была в итоге укрепить престиж государя императора. Картина, открывшаяся мне, на первый взгляд порадовала взгляд, но стоило мне уже решиться отойти от окна, как арестанты резко остановились друг напротив друга. Волконский что-то резкое бросил Митьке, тот сжал кулаки и ответил, похоже, в привычной ему немного ехидной манере. Это вывело Волконского из себя, и спустя секунду они уже катались по земле, активно мутузя друг друга.

— Да что это такое вообще? — я отскочил от окна и бросился к выходу из кабинета.