Книга драконов: читать начало книги онлайн

Коляска резко свернула в переулок – я последовал за ней. В своем синем платке она выглядела одиннадцатилетней девочкой, но в ее ответе слышалось взрослое хладнокровие:

– Я, может, и бессмертная, но и у меня есть свои пределы. Слишком холодно, слишком северно – а от того, что они творят с моим языком, мне хочется сожрать их всех, чтобы перестали. Нет, в моем возрасте дальше Калифорнии я не поеду. К тому же он молод, спасибо моим звездам. Так, вот мы и приехали.

Мы приблизились к одному из старых многоквартирных домов в этой части Окленда. Я бы предположил, тысяча девятьсот двадцатых годов – высокий, в добрых пять этажей, что встречалось сравнительно редко; с настоящим швейцаром в вестибюле, что бывало еще реже, и всевозможными архитектурными элементами – карнизами, люкарнами, фрамугами и даже дентикулами, прости Господи, – нечасто их увидишь в местах, куда можно добраться общественным транспортом. Швейцар поспешил встретить миссис Лузиньян, как он назвал ее с идеальным произношением, и я последовал за ней, тотчас вызвав его неодобрительный взгляд.

– Зайдешь выпить кофе? – Она улыбнулась с внезапной нежностью, относившейся, похоже, не ко мне, а к ее собственному воспоминанию. – Раймунд привез кофе со Святой Земли. Потом пытался растить его во Франции, но так и не получилось.

Как оказалось, в здании был пентхаус, и оказавшись в лифте, она воспользовалась ключом, чтобы поднять нас на верхний этаж. Я не могу описать квартиру достаточно подробно, поскольку усиленно пытался совладать с мыслью, что Мелюзина – реальная Мелюзина, собственной персоной – жила в квартире, в настоящем доме, и не в тринадцатом или четырнадцатом столетии, и не в Южной Франции. Но могу сказать, что стены гостиной – где она сделала нам кофе с таким печеньем мадлен, что у самого Пруста[37] слезы бы навернулись на глаза, – были белыми, с голубоватым оттенком, и на них висели картины и гобелены, некоторые на удивление современные, но большинство такие же старые, как и книги на полках. Не было видно ни ткацкого станка, ни какого-нибудь альбома для рисования, ни даже пялец; однако имелась маленькая клавиатура, явно предназначенная для подключения к органу. Это напомнило мне, что аристократкам тринадцатого века было необходимо обладать каким-нибудь талантом, связанным с досугом. Даже если они умели в мгновение ока превращаться в дракона и мстить тем, кто не умел.

Что напомнило мне… и я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, еще немного. Она заметила мое движение и улыбнулась, на этот раз явно из-за меня – уважаемого профессора, преждевременно состарившегося из-за бессмысленного давления своей работы, но с памятью, как у птички, совершенно рассеянного, со страстью к мифам, сказкам и легендам.

– За всю свою долгую жизнь я не навредила ни одному человеку, – сказала она. – Тебя это сильнее бы впечатлило, знай ты, какие я испытывала искушения.

– Рад слышать, – ответил я неубедительно, после чего, подумав, что неплохо было бы сменить тему, спросил: – Ты все время на коляске?

– Только по пятницам. Иногда. И по четвергам – в последнее время чаще, но вообще когда как. – Она вздохнула. – У детей никогда не было проблем с тем, чтобы оставлять меня одну по субботам. Но Раймунд и милый Ги, мне кажется, никогда не запоминали дней недели. Да и с чего им было их запоминать? В то время такие вещи интересовали только женщин и священников.

– И все же ты бросила их обоих, не дав второго шанса и не оглядываясь назад. Я всегда считал, это немного сурово с твоей стороны.

Мелюзина слегка вспыхнула.

– Я была достаточно взрослой, чтобы сразу видеть начало конца. Сначала за тобой следят в туалете, потом выбирают тебе платья, потом заводят любовниц, командуют поварами и требуют, чтобы ты пела перед их пьяными друзьями, когда у них болит голова. Нет уж, спасибо, никаких вторых шансов, никакого искупления. – И все же в ее последних словах было пусть и не сожаление, но что-то схожее с тоской. Она подлила кофе.

– Когда они умерли, – сказал я, – когда умерли все твои потомки, бытовала легенда, что ты лежала в образе дракона вокруг башен их замка всю ночь и так рыдала, что разливались реки и валились деревья. В Лузиньяне до сих пор тебя помнят.

– Еще бы, – ответила она, иронично скривив губы. – Я стала приманкой для туристов, как тематические парки в твое время и священные реликвии в мое – развод да свиные кости, что одно, что другое. – Она разломила мадлен и протянула мне половинку с таким видом, будто была королевой, дарующей просителю графство или право монополии. А потом сказала: – Но я совершу еще один полет, когда умрет последний мой родственник в Канаде. После этого… после этого я стану просто престарелой калифорнийской дамой, ведущей скромную жизнь на тихой улочке среди своих книг и воспоминаний. И не более того.

– Только не по субботам, – сказал я.

Ее улыбка обнажила мелкие, идеально ровные зубы. Удивительно белые, они были слегка заострены.

– Только не по субботам. Но не забывай: я дракон лишь наполовину. Вторая половина вполне себе человечна. Я знаю, как здесь жить. Выпьем вина?

Я не любитель вина – да, я невыносимый, невежественный пивной сноб, – но не знаю, как описать вино, которое она налила мне в хрустальный бокал, звеневший так нежно и отстраненно, точно китайские колокольчики. Любое вино после определенного возраста превращается в уксус, каким бы изысканным и дорогим ни было, а то, что налила она, явно не могло быть таким старинным, как она мне сказала. Но я никогда больше не пил такого вина, о чем очень жалею теперь, когда знаю, каким оно должно быть. И что это вообще такое – вино.

Самые ранние упоминания Мелюзины, которые я находил, относятся к концу четырнадцатого столетия. Последняя женщина, с которой я спал, была студенткой университета – нет, не моей, слава Богу, позвольте мне сохранить хоть каплю достоинства. Она соблазнила меня – для нее это раз плюнуть, – а потом рассказала об этом всем своим друзьям и даже написала в интернете. С тех пор у меня никого не было. Ни одной.

Даже сейчас я не могу сказать вам, в самом ли деле я занимался любовью с Мелюзиной – созданием, наверное, гораздо старшим, чем сказки, которые нам рассказывают; наверное, такой старой, как Лилит, как Иштар или Исида. Точно я знаю лишь то, что в какой-то момент я во второй раз поднял ее на руки и заглянул в ее лицо – жестокое и прекрасное до такой степени, что мне, чтобы понять подлинное значение хоть одного из этих слов, пришлось было пересечь сотни миров и вселенных. В ее глазах были драконы, на губах – сирень, а соски округлых грудей, точно как на индийских эротических барельефах, оберегали крошечные шипы. Что же до ног – да, я уверен, она снимала те узкие слаксы, – нет, это были не людские ноги, совсем не ноги, но мне не было до этого дела. Они до сих пор иногда видятся мне в кошмарах, но оно того стоило. Что бы там на самом деле не произошло, оно того стоило.

Я, без сомнения, потерял счет времени. Но мне и до этого не было дела. Однако, клянусь, еще не наступила полночь, когда она прямо у меня на руках приняла иную форму, так быстро и с такой силой, что ее колючая чешуя распорола мне рубашку, а огромные когти оставили на спине следы, которые я ношу по сей день, из нее вырвалось дыхание пустыни – как сирокко, как хамсин, как самум – и меня отшвырнуло в другую часть комнаты, где я беспомощно растянулся, точно как она на полу автобуса № 29. Она нависла надо мной – человек наполовину, на четверть, на какую-нибудь мизерную долю? Лицо по-прежнему оставалось ее лицом, до некоторой степени; руки, которые некогда качали и управляли мной, теперь жались к груди, едва заметные в тени огромных крыльев, распростершихся за спиной. Ноги полностью срослись в единый хвост, который свернулся, будто оса, готовая ужалить. Когда она заговорила, я понимал ее речь, хотя слышать ее было мучительно, будто сами ее слова тоже облекали чешуйки, которые царапали мне барабанные перепонки. Я до сих пор слышу эти слова, она произнесла их всего два:

– Открой окно…

Я взял себя в руки и поспешил выполнить приказ, лишь бы она не заговорила вновь. Затем она устремилась в окно так резко, что пусть и не сбила меня с ног, но моя рваная одежда нелепо встрепенулась, а голова буквально мотнулась в сторону. Старомодная пожарная лестница, висевшая на стене снаружи, упала на улицу. Но никого, насколько мне известно, не ранило.

Она улетела не сразу – сначала зависла за окном, глядя на меня. Ее хвост, впервые полностью развернувшись, теперь металлически поблескивал в свете убывающей луны. На старинных гравюрах Мелюзину изображали с двумя хвостами, но ей вполне хватало и одного. От спутанной гривы, сияющей, будто кольчуга, до самого ее низа было, наверное, футов двенадцать, и все же отчасти ее облик оставался бесспорно, ужасающе человечьим – вероятно, как и у Медузы горгоны. Лицо ее выглядело скорее металлическим, чем из плоти, но его искажало великое горе, такое же различимое, как тогда, в автобусе № 29. Я испугался ее – или того, что мы собирались совершить – или уже совершили? Мое тело ничего мне не подсказывало – но я жаждал ее, меня влекло к ней и влечет до сих пор. Мелюзина…

Она улетела на северо-восток, еще долго виднеясь на фоне луны, прежде чем я потерял ее из виду. Существует столько изображений, столько картин, на которых драконы летят на фоне луны, что иногда мне кажется, они сами предпочитают, чтобы их видели такими – точно как лошадей, которые взбираются на утесы именно на закате, чтобы был виден их силуэт. Я уверен, это было сделано намеренно. Я закрыл окно, поднял стулья и столики, опрокинувшиеся при ее уходе, помыл чашки от кофе и выбрался из квартиры. Швейцар проследил за мной взглядом, но ничего не сказал.

Следующие пару дней пришлось немало погуглить, прежде чем я наконец обнаружил несколько строк, касавшихся примечательного несчастного случая на мотоцикле, произошедшего в Квебеке. Одна франкоязычная газета даже сообщала некоторые подробности относительно похорон, но ни на английском, ни на французском не упоминалось о драконе, скорбящем о последнем потомке старейшей из рода Лузиньян. Но Мелюзина там была, точно. Она бы этого не пропустила.

Я больше не видел ее и не ожидаю увидеть, несмотря на то, что езжу каждый день на одном и том же автобусе, а потом прохожу мимо ее дома, снова и снова. Насколько я понимаю, она уехала, не имея больше причин оставаться в этой стране; пусть и предполагала, что останется – из-за местной погоды. Но мне кажется, что желай она меня увидеть, это давно бы случилось. И все же я не несчастен, не одержим и не так уж понур. Я скорее как осел из стихотворения Честертона, который помнит, как вез Христа в Иерусалим. Я тоже имел свой час, «жестокий час и сладкий» – а кто еще на исторической кафедре средней школы Беркли может этим похвастаться?

«Ля Витесс». Келли Робсон

2 марта 1983 года, 30 километров к юго-западу от Хинтона, Альберта[38]

– Рози, – позвала Беа вполголоса, но колеса старого школьного автобуса так шуршали по гравию, что дочь ее не услышала. Рози сидела на пассажирском сиденье рядом с водителем, развалившись и закрыв глаза. Она не шевелилась с тех пор, как они сели в автобус в четверть седьмого утра. Но и не спала тоже. Мать всегда умела это различать.

[37] Марсель Пруст (1871–1922) – французский писатель, чей роман «По направлению к Свану» принес всемирную известность печенью мадлен.

[38] Альберта – провинция Канады.