Господин Бержере в Париже: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Республиканский префект втирается в аристократические гостиные, воспитывает свою дочь в аристократической школе католического монастыря, добивается если не полного признания со стороны титулованных монархистов, то, во всяком случае, снисходительного благорасположения.

Резкими и меткими чертами набрасывает Франс этот типический образ беспринципного чиновника буржуазной республики, вся предательская сущность которого великолепно выражается в его же собственном откровенном изречении о том, что «существующий строй, слава богу, достаточно силен, а потому есть смысл его поддерживать!» В главе «Господин префект», исключенной Франсом, вероятно по цензурным соображениям, из окончательного текста романа «Под городскими вязами», но напечатанной в 1896 году в газете «Парижское эхо», дан обобщенный портрет этого чиновника-приспособленца, ухитряющегося сохранять свою префекторскую должность при всяческих переменах в политике министерства благодаря циничному правилу — не проявлять особенного рвения на службе нынешним своим руководителям, зная, что господам, которые придут завтра, это может не понравиться. И Франс лукаво рассказывает, что именно благодаря соблюдению этого основного правила чиновничьей мудрости господин префект Вормс-Клавлен был обласкан новым министром внутренних дел.

Франс прозорливо видел, как из вормс-клавленов, натасканных в каждодневном предательстве даже интересов своей партии, вошедшем в их плоть и кровь, вошедшем в их быт, вырастают будущие предатели самой республики, люди, на которых смогут опереться, в случае своей удачи, заядлые враги республиканского строя. Когда на заседании исполнительного комитета заговорщиков-монархистов возникает вопрос, кому после монархического переворота отдать должность префекта в департаменте, где в настоящее время процветает Вормс-Клавлен, завязывается диалог, наглядно и трезво, в деловом плане показывающий, какие еще не использованные возможности могут открыться для вормс-клавленов. Как только один из заговорщиков — Анри Леон — заявил решительным тоном, что преемником Вормс-Клавлена не будет никто из монархических кандидатов, а будет все тот же нынешний республиканский префект Вормс-Клавлен,— собеседники изумились. Но Анри Леону нетрудно было их убедить в своей правоте: ведь Вормс-Клавлен, конечно, не будет дожидаться прибытия монархистов из Парижа; прослышав о перевороте, он немедленно водрузит на крыше префектуры знамя с королевскими лилиями, и новый королевский министр внутренних дел не замедлит распорядиться по телефону о том, чтобы оставить столь гибкого префекта во главе департаментского управления. Что же касается фамилии префекта-еврея, выдающей его нефранцузское происхождение, то дело поправимо, и если префектом будет назначен шевалье де Клавлен, его аристократический титул и дворянская частица де прекратят всякие неблагоприятные для него толки.

Вормс-Клавлен, этот мелкий политический хамелеон, создан по образу и подобию своих господ — крупных политических хамелеонов. То, что Франс в лице Вормс-Клавлена изобразил не какого-нибудь случайного карьериста-предателя, а предательскую сущность всего лжереспубликанского строя Франции, подтверждается в «Современной истории» почти каждой главой, где высказываются и действуют политические дельцы Третьей республики.

Из истории Франции мы знаем, что Мелин, так называемый «прогрессист», стоя во главе кабинета министров, проявил себя как отъявленный враг каких бы то ни было требований демократизации государственной власти и как надежный покровитель всех самых реакционных элементов в стране — клерикалов, монархистов, финансовых магнатов. Его политика показана у Франса с разящей иронией. Франс не устает преследовать этого апостола политического «спокойствия», столь благодушно, с такой простецкой улыбкой творившего свое иудино дело. Ничего не прибавишь к той аттестации, которую дают в последнем томе «Современной истории» сами подзащитные Мелина — обнаглевшие монархисты, вспоминая, что при этом министре «у них было все, они были всем, для них все было возможно», даже не было надобности скрываться. И когда Анри Леон, вице-президент роялистских комитетов юго-западной Франции, сын финансиста, банкира испанских Бурбонов, говорит, что, хотя он и не питает нежности к республике, но надо признать, «она бывает порою славною девкой»,— это признание достаточно характеризует и Мелина, и других предателей республики.

Политические бандиты, участники наглых монархических манифестаций искренне приветствуют восторженными кликами полицию Третьей республики,— да и как им ее не приветствовать, если, вместо того, чтобы призвать монархистов к порядку, она избивает дубинками сторонников республиканского строя. Свой приговор до предела развращенной лжереспубликанской власти Франс произносит устами одной из участниц монархического заговора — баронессы де Бонмон, замечающей, что если бы у власти остался господин Мелин, «хотя и республиканец, но порядочный человек», то во Франции уже был бы король.

В одном из неопубликованных отрывков «Современной истории» таким политическим дельцом-предателем крупного масштаба показан и министр внутренних дел Альфонс Юге, который прошел в депутаты от беднейшего избирательного округа большого промышленного города в качестве крайнего радикала. С холодным презрением рассказывает Франс о том, как, без долгих размышлений, без колебаний, повинуясь одной лишь логике предательства, этот «избранник народа» перешел в лагерь умеренных, покупая себе такой ценою министерское место. С холодным презрением имитирует Франс его официальную фразеологию, показывая, что лозунги демократии, республики, прогресса, лозунги, которые народ начертал своей собственной священной кровью,— превращаются в руках депутата-предателя в крапленые карты для его шулерских проделок. Спекулируя на своей репутации прогрессиста и рассудив, что его прошлое могло быть для него достаточно надежной гарантией от обвинений в измене делу демократии, он пускается во все тяжкие и планомерно проводит политику примирения с самыми заядлыми реакционерами.

Анатоль Франс показывает, что при наличии таких вершителей государственных дел реакционные молодчики неплохо чувствуют себя и в условиях буржуазной республики. Франс показывает, как умело финансовая аристократия и дворянство Франции приспосабливаются к формам буржуазного государства, чтобы угнездиться в самом аппарате власти. Ведь так просто для монархистов заставить служить своим целям ту пародию на демократию, которую правящие круги Франции еще считали нужным сохранять. Ведь так просто пустить в ход лживые лозунги многочисленных буржуазных партий, накопивших столь богатый опыт в одурачивании своих избирателей. И на страницах «Современной истории» воспроизводится наглая и гнусная комедия всенародного обмана, комедия выборов. Готовясь выступить в качестве кандидата на муниципальных выборах в Париже, монархист Лакрис даже не сталкивается с необходимостью заверить избирателей в своей преданности республиканскому строю,— к его услугам готова целая толпа профессиональных обманщиков, привыкших жонглировать дорогими для народа идеями — родины, национального достоинства, свободы, прогресса, республики, социализма — или играть на религиозном чувстве обывателей. И агитаторы, именующие себя республиканцами-прогрессистами, рекомендуют избирателям своего кандидата, оголтелого монархиста и реакционера, в качестве поборника свободы совести и честной республики. Социалисты-националисты превозносят в своих агитационных листках «гражданина Лакриса», называя его кандидатуру истинно республиканской и социалистической. Наконец Жозеф Лакрис получает и поддержку шарлатанского «Христолюбивого общества св. Антония для разыскания утерянных предметов, драгоценностей, денег и вообще всякой движимости и недвижимости, а равно для возвращения сердечных чувств, привязанностей, и пр., и пр.». Взывая к своим приверженцам, «христолюбивое общество» не отказывается в своем рвении и от прямого застращивания избирателей именем этого святого: «Не причиняйте, милостивые государи, доброму святому Антонию незаслуженного огорчения увидать неудачу его кандидата!»

Повествуя о трогательном единодушии «прогрессистов» и монархистов на предвыборных собраниях Грандз’Экюри, Франс не упускает случая отметить, что радикал Ремонден, кандидат, соперничающий с Лакрисом, был допущен туда лишь один раз, да и то немедленно же был лишен слова. Изломанные скамейки, выключенный в переполохе свет, крики, брань, зуботычины, всеобщая свалка, в результате которой раненых относили, в зависимости от их политических взглядов, либо к аптекарю-националисту, либо к аптекарю-радикалу,— вот метко схваченные Франсом черты «демократических» выборов, сводящие предвыборную борьбу к потасовке, к кулачной аргументации, приходящей на помощь обману и надувательству.

Автор «Современной истории» великолепно знает цену и свободе печати в условиях буржуазной республики — «свободе», которая заставляет редактора, втайне осуждающего реакционеров, из трусости выступать в своей газете с пропагандой их взглядов; «свободе», при которой профессор Бержере, осмелившийся опубликовать статью в защиту невинно осужденного, рискует при этом своей кафедрой в Сорбонне, а ректор университета, опубликовав подобную же статью, с опаской прислушивается к злобным выкрикам своих противников, доносящимся с улицы,— и не без оснований: увесистый камень, пробивший оконное стекло и упавший к его ногам, может служить достаточно веским предостережением для всех, кто простодушно полагается на свободу слова в Третьей республике.

Для характеристики буржуазного правосудия Франс располагает не менее колоритным материалом. Его в изобилии доставило писателю скандальное дело Дрейфуса, капитана французской армии, ложно обвиненного в шпионской деятельности против Франции и постановлением военного суда отправленного в 1894 году в пожизненную ссылку на Чортов остров близ берега Гвианы, в то время как истинный преступник — шпион и авантюрист Эстергази — был обелен и благополучно оставался на свободе.

Примкнув к Жоресу и Э. Золя, требовавшим пересмотра этого дела, Франс уделяет ему немало внимания на страницах «Современной истории». Он с великолепным знанием обстоятельств этого позорного процесса, с трезвым пониманием всех его внутренних пружин, с негодованием и скорбью показывает читателю, насколько такой, казалось бы, исключительный образец судебного беззакония по существу закономерен для буржуазного строя, превращающего суд в послушное орудие правящих классов, орудие реакции, орудие пропаганды национальной ненависти и расовой дискриминации (Дрейфус был евреем). Франс заставляет читателя заглянуть в канцелярию военного суда, где при помощи подчисток и подделок старательно фабрикуются фальшивые документы обвинения. Франс приоткрывает дверь каземата, куда упрятали неугодного судебным властям свидетеля Пикара, который случайно обнаружил бумаги, неопровержимо доказывающие виновность Эстергази и невинность Дрейфуса, и счел своим долгом о них сообщить. Показывает Франс и гостиную старинного замка, где потомок древнего дворянского рода герцог де Бресе мечтает о том, чтобы опять были введены старые, феодальные ограничения для евреев, и, требуя преследования всех иноверцев, с фамильной гордостью поминает своего предка, по прозвищу Серебряный Нос, повесившего шестьсот тридцать шесть гугенотов. Упоминает Франс и о бароне Вальштейне, австрийском еврее, обосновавшемся в Париже и вложившем свои капиталы в издание антисемитского листка, ведущего пропаганду против невинно осужденного. Наконец демонстрирует Франс и Эстергази, преступника, чье место на скамье подсудимых заставили занять Дрейфуса. Правда, сохранив за полковником Пикаром его подлинное имя, Франс выводит Эстергази под вымышленным именем Рауля Марсьена — Papá, но сам же предупреждает читателей о том, что его бесславный герой в жизни именуется иначе. Сколько иронии вкладывает писатель в повествование об этом проходимце, который, стараниями военного начальства, министров, депутатов, сенаторов и судейских, стараниями газетных писак и уличных громил, еврейских банкиров и французских дворян, становится вдруг столпом национальной чести Франции! Франс следит за тем, как Рауль Марсьен, выгнанный из своего клуба, накопивший против себя груду судебных обвинений уголовного характера, очищается от всех пятен, позорящих его имя, и начинает, волею своих нежданных покровителей, выступать в роли «национального героя»,— и все это лишь потому, что на скамью подсудимых, где надлежало сидеть ему как немецкому шпиону, монархисты и клерикалы посадили Дрейфуса.

Так еще на пороге двадцатого века Франс вскрыл фальшивую природу буржуазной демократии и в выборной системе, и в прессе, и в суде, разоблачил приспособление реакционеров всех толков к внешним формам буржуазной демократии, дающее возможность применять так называемые «свободы» в качестве удобного средства социального угнетения.

Анатоль Франс приходит в «Современной истории» к твердому убеждению, что буржуазной демократии грош цена, да притом и грош-то фальшивый. Прекрасно знает он цену и буржуазному «патриотизму». Это патриотизм венской баронессы де Бонмон, уделившей частицу денег, награбленных ее мужем банкиром, на поддержку монархического заговора и на покупку шестерки белых лошадей для королевского въезда в Париж, в случае, если заговор удастся. Это патриотизм Гитреля, отказывающегося от имени всего духовенства своей новой епархии от уплаты установленных законом налогов, на том основании, что нельзя ущемлять «тех, кто своими молитвами спасает Францию». Это патриотизм жены капитана де Шальмо, американки, выражающей свою любовь к новообретенной родине — Франции — неудобопонятным англо-саксонским щебетом. Это патриотизм, которым щеголяет Анри Леон, вице-председатель французской роялистской организации, сын Леон-Леона, банкира испанских Бурбонов. Это патриотизм, которым козыряет Паннетон де ла Барж, произносящий патетические фразы о чести армии и о любви к родине, гордящийся военными традициями своей семьи, но благоразумно умалчивающий при этом о сущности своего воинственного пыла, действительно наследственного: отец господина Паннетона недаром разбогател на военных поставках, фабрикуя для армии сапоги на картонной подошве. Это патриотизм профершпилившихся помещиков и проворовавшихся сенаторов. Это патриотизм, при помощи которого светские кокотки и буржуазные искательницы сердечных утех стараются придать пристойный вид своим рискованным любовным приключениям или практичным полюбовным сделкам с блюстителями «национальной чести». Иными словами — это буржуазный национализм, соединяющий в одну орду и отечественных последышей древних рыцарских родов, и космополитических рыцарей наживы, без рода и племени, и парламентских политиканов, и уличных гангстеров, и все отбросы человечества.

Франсу было ясно, что не только для Франции представляет опасность эта националистическая орда,— в ней писатель видел и угрозу для других народов, опасность военной агрессии. Недаром Жан Петух, собирательный образ обывателя-националиста, созданный профессором Бержере в одной из его пародий, сочетает воедино мечту об «императорской республике» для Франции с мечтою о «мире» для других народов, мире «беспощадном и суровом, мире угрожающем, ужасающем, пылающем… извергающем громы, мечущем молнии, рассыпающем искры, мире, более устрашительном, чем самая устрашительная война, мире, который скует земной шар леденящим страхом». В чем другом, а в способности выводить мракобесов на чистую воду Франсу никак не откажешь — в настоящее время это более, чем когда-либо, ясно.

Франс подметил и одну из самых характерных черт буржуазных «вояк» — стремление загребать жар чужими руками, расплачиваться за свои завоевательские авантюры чужими жизнями, чужою кровью. Записной радетель о французской военной чести Паннетон де ла Барж серьезно задумывается над тем, чтобы ради избавления своего отпрыска от военной службы впрямь осуществить саркастический совет, полученный от Бержере,— определить сына в школу восточных языков, чтобы он изучал там одно из полинезийских наречий, слова которого какой-то немецкий ученый вынужден был записать от попугая, так как ни одно человеческое существо на этом наречии уже не говорило.

Франс в «Современной истории» наглядно показывает как бы целую систему буржуазной реакции, ее теорию и практику, ее политику и мораль, ее фразеологию и сущность. Такой глубины социальной критики Франс дотоле еще никогда не достигал.

Сатирический стиль Франса никогда еще не был столь разнообразен. Родовая и финансовая аристократия и их приспешники показаны в серии карикатур. Такова встреча молодого лоботряса Гюстава Делиона со своим кредитором де Бонмоном на автомобильной выставке, когда Гюстав с трудом соображает, что должен, в порядке взаимной услуги, исполнить желание барона и послать свою любовницу к министру культов Луайе ходатаем за аббата Гитреля, желающего получить епископскую кафедру. Если аббат Гитрель шествует к этой кафедре в окружении веселого женского кортежа, то такой же кортеж готов провожать и царственного претендента к ступеням французского трона; монархический заговор сплетается со множеством весьма сомнительных любовных приключений.

Наряду с такими реалистическими карикатурами, которые могли бы показаться безобидными, если бы они не были столь метки, сатира «Современной истории» находит себе выражение в своеобразных притчах профессора Бержере, имитирующих старофранцузскую речь и составленных в шутейном стиле Рабле; повествование о «трублионах», в которых под покровом всяческих архаизмов можно без труда узнать современных Франсу политических башибузуков, кое в чем уже предвосхищает резкий обличительный тон будущего «Острова пингвинов». «Описание людей и нравов стародавних времен», якобы обнаруженное профессором Бержере в уникальной книжке XVI века, приписывается им перу гуманиста Ланжелье,— не мешает в связи с этим вспомнить, что под тем же именем Ланжелье, «из старинной парижской семьи печатников и гуманистов», Анатоль Франс через несколько лет выведет самого себя в книге «На белом камне» (о чем неопровержимо свидетельствует рукопись, где вместо «Николь Ланжелье» везде стоит «Анатоль Франс»). И тем, что рассказы о трублионах вложены в уста профессора Бержере, любимого героя Франса, и тем, что они связаны с именем столь близкого Франсу гуманиста Ланжелье, подчеркивается особое значение этих коротких интермедий в стиле XVI века, в которых дан как бы художественный конспект всего содержания «Современной истории», обобщающая карикатура на людей и нравы Третьей республики. Такое же злободневно иносказательное значение имеет и рассказанный профессором Бержере миф о Геркулесе Атимосе, где дана выдержанная в античном стиле пародия на дело Дрейфуса.

Углубление и обострение социальной критики в творчестве Франса сказалось и на языке «Современной истории». В предшествующих произведениях язык Франса еще отличался некоторой абстрактностью. Франс всегда заслуженно пользовался репутацией великолепного мастера французской речи, но язык его героев мало отличался от языка самого автора. Раньше Франс недостаточно широко пользовался языком как средством реалистической характеристики действующих лиц своих романов и рассказов. Доказательством этого может, например, служить рукопись «Красной лилии». В процессе работы Франса над этой книгой весь «разговорный» материал романа подвергся значительной перепланировке: так, рассуждения об итальянских художниках, первоначально принадлежавшие Дешартру, распределены впоследствии между другими лицами, рассуждения Дешартра о Наполеоне вложены впоследствии в уста Поля Ванса, все это без каких-либо изменений внутри перераспределенных отрывков,— ясно, что о языковой характеристике действующих лиц здесь говорить не приходится. В «Современной истории» подобные перераспределения в большинстве случаев невозможны. Напыщенных речей герцога де Бресе не спутаешь с залихватским модным жаргоном молодого барона де Бонмона; вульгарного языка префекта Вормс-Клавлена — с елейными словесами аббата Гитреля; изящно точных выражений профессора Бержере — со слащавыми восклицаниями баронессы де Бонмон.

Язык персонажей «Современной истории» служит не только целям их характеристики. Нередко особенности языка непосредственно служат целям сатирической карикатуры. Когда в городе объявляется «ясновидящая» и начинает смущать умы обывателей своими безграмотными предсказаниями политических судеб Франции, якобы внушенными ей святой Радегундой, префект, естественно обеспокоенный этим, вступает в сделку с аббатом Гитрелем: аббат должен, действуя в церковных сферах, заставить замолчать неудобную для префекта «ясновидящую», а за это префект, действуя в административных сферах, обещает церковникам послабления по части налогов. Изображая это соглашение префекта-антиклерикала с аббатом, Франс комически противопоставляет грубый и деловой язык Вормс-Клавлена медоточивым речам Гитреля, чтобы еще резче подчеркнуть внутреннюю близость пройдохи-префекта и пройдохи-попа, великолепно понимающих друг друга, несмотря на столь различную манеру изъясниться.

В таком же сатирически разоблачительном плане играет Франс на языковых контрастах при передаче беседы между бароном де Бонмоном, добивающимся охотничьей «пуговицы» герцогов де Бресе (т. е. значка, дающего право участия в их охоте), и аббатом Гитрелем, добивающимся епископского посоха.

Стилизованный старофранцузский язык, на котором составлены иносказательные повествования профессора Бержере о «трублионах», конечно, не дань любви Анатоля Франса старине, его увлечению виртуозной языковой стилизацией,— нет, это дань памфлетному замыслу романа. Старинный стиль злободневных по всему своему содержанию этюдов Бержере придает комическую остроту этим пародиям на буржуазную демократию, на буржуазный «патриотизм» (хотя, надо признать, иной раз лишает их реалистической полновесности, свойственной другим страницам «Современной истории»).

Создатель «Современной истории», с такой зоркостью обнаруживший под цветами парламентского и газетного красноречия гниение всего социально-политического строя буржуазной республики, уже не мог, как это бывало с ним прежде, отводить душу в спокойных иронических комментариях к своему времени. В «Современной истории» Франс выступает как убежденный ненавистник капитализма, мобилизовавший для борьбы с ним все виды оружия, какими располагала его сатира.

Ясное понимание лживой природы буржуазной демократии, презрение к ее деятелям и нравам, отвращение к империализму не удержали, правда, Анатоля Франса от ошибок, иногда очень серьезных, в оценке некоторых событий и явлений французской и международной политической жизни на пороге XX века. Так, посвятив одну из глав «Современной истории» испано-американской войне 1898 года и отношению к ней со стороны французских роялистов, Франс злорадно наблюдает за этими сторонниками Испании в тот момент, когда они узнают, что Испания, хранительница старинных традиций, располагающая огромным флотом, осененная благословением католической церкви, потерпела поражение от Америки, страны свиноторговцев, людей без расы, без традиций, без военной выучки. Но, радуясь поражению старого колониального хищника, каким была Испания, Франс еще не понимает, что и победительница Америка — тоже колониальный хищник, да еще почище, более молодой и алчный: ведь именно испано-американская война 1898 года была первым большим выступлением американского империализма, начавшим новую, империалистическую полосу в истории США. Уже в этой войне проявила себя американская империалистическая агрессия, которая с таким бесстыдством обнаруживается в нынешние времена. В пору создания «Современной истории» Франс еще не понимал, что «помощь» жителям Кубы, восставшим против испанского угнетения, была для американских империалистов лишь предлогом для захвата вест-индских владений Испании и получения военно-морской и коммерческой базы на Тихом океане,— после мирного договора 1898 года Куба и Филиппинские острова фактически были присоединены к американским владениям, владениям «освободителей».

Через несколько лет, в «Острове пингвинов», Франс проявил уже гораздо большую зоркость в этом отношении и со всей резкостью поставил вопрос о неразрывной связи между так называемой «мирной» промышленностью Америки и военной агрессией. Когда один из героев «Острова пингвинов» старый ученый Обнюбиль отправляется в Новую Атлантиду (в которой можно без труда узнать Соединенные Штаты Америки), в полной уверенности, что там он не встретится с позорным и бессмысленным культом войны,— наивные ожидания ученого путешественника оказываются опрокинутыми: Обнюбиль с ужасом наблюдает, как правителями этой промышленной страны один за другим утверждаются все новые и новые проекты военных нападений. Один из местных жителей разъясняет Обнюбилю, что именно развитие промышленности требует непрекращающихся войн: «Ведь все это промышленные войны. В Третьей Зеландии мы перебили две трети населения, чтобы заставить оставшихся в живых покупать у нас дождевые зонты и помочи!» В «Современной истории» до такого ясного и трезвого понимания американского империализма Франс еще не дошел.

В оценке политической жизни Франции, движущих сил ее общественного развития автор «Современной истории» тоже нередко впадает в ошибки. Франсу был отвратителен показной, лживый патриотизм империалистического сброда, но он не умел достойным образом противопоставить лжепатриотизму подлинный патриотизм, подлинную любовь к родине, как великую силу в борьбе народа со своими угнетателями. Правда, в одном из эпизодов романа «Господин Бержере в Париже» звучит тема родины, противопоставленная свистопляске политиканов и обывателей. Говоря с архивариусом Мазюром о нравственной болезни, заразившей французские правящие круги, перекинувшейся и на обывателей, профессор Бержере заканчивает эту печальную беседу очень важной оговоркой, что, к счастью, под этой «серебристой накипью» есть «бурные глубины человеческого океана». Сквозь обычные для Бержере скептические рассуждения пробивается живой голос гражданина и патриота: «Когда же, наконец, моя родина освободится от невежества и ненависти!» Казалось бы, от этих слов о родине и о «бурных глубинах» человечества естественен переход к теме народа и его революционной борьбы. Но такого перехода автор «Современной истории» не совершает. Напротив, борцы за республику и социализм противополагаются здесь народу как инертной массе. «Разве толпа была когда-либо в состоянии хоть отчасти притти на выручку своим кумирам в минуту опасности!» — с горечью восклицает республиканец и социалист Бисоло. А другое его высказывание проникнуто еще большим неверием в народные силы: «Суверенитет принадлежит науке, а не народу. Толпы всегда инертны. У них появляется некоторая крупица силы, когда они дохнут с голоду». Подобные же мысли о народе высказывает и Бержере, не раз забывая свои мудрые слова о «бурных глубинах человеческого океана».

Франс немало говорит о социализме на страницах «Современной истории», посвящает ему здесь даже целые главы. Но социализм Франса отвлеченен, показан вне рабочего движения, поставлен вне реальной общественной борьбы, вне реальной жизни народа. Мечта философов о достойном человечества общественном строе — главное, на что опирается профессор Бержере в своих высказываниях о социализме: государственные люди в его понимании — лишь исполнители тех замыслов, которые рождаются в мозгу философов. На вопрос своей дочери Полины, как же изменить жизнь, чтобы не было несправедливости и нищеты, Бержере отвечает, что мир можно перестроить только при помощи слова, ибо нет ничего могущественней и действенней.

Это мнение не одного лишь Бержере: сам Франс противопоставляет реакционной вакханалии Третьей республики не борьбу рабочего класса, а лишь мечты своих героев. Рабочий класс остается где-то в стороне. Правда, в романе показан честный труженик столяр Рупар, устанавливающий книжные полки в новой квартире профессора Бержере, но это лишь эпизодическое лицо. Сделав свое дело, попутно побеседовав с любознательным и приветливым хозяином, он уходит и больше уже не появляется. Да и речи его о социализме носят столь же отвлеченный характер, столь же мало связаны с боевыми интересами рабочего класса, как и мечты Бержере. Правда, пропаганда социализма далеко не стояла на высоте во Франции 90-х годов. Правда, единственная связанная с учением Маркса политическая группировка — Рабочая партия, т. е. гедисты,— далеко не занимала последовательных марксистских позиций, делала в своей аграрной программе ряд уступок зажиточному крестьянству, кулачеству, чем вызвала справедливую критику Энгельса. Правда, велико было в эти годы и вредное влияние анархистов на французское рабочее движение, особенно на профессиональные организации. Но все же, когда реакционная военщина, монархисты и клерикалы, окончательно обнаглев к концу 90-х годов, стали посягать на самые основы республиканского строя во Франции, именно народ защитил республику. Именно благодаря отпору народных масс потерпела в 1899 году поражение попытка националиста Деруледа совершить монархический переворот во время похорон президента Феликса Фора. Франс не раз упоминает в «Современной истории» о Деруледе, показывает в ряде глав целую свору его последователей, довольно подробно повествует о самом «похоронном перевороте», но о народе как защитнике республиканского строя говорит глухо и неопределенно. В «бурные глубины человеческого океана» летописец «Современной истории» так и не пытается заглянуть. Не удивительно поэтому, что профессор Бержере,— так сказать, доверенное лицо самого автора,— временами поддается настроениям безнадежности, что он полон беспросветной грусти, когда думает о будущем; вера в могущество человеческой мысли, не питаясь верой в народ и его могущество, ослабевает, и профессор порою договаривается до того, что «над созданием будущего надо работать, как ковровщики работают над шпалерами,— не глядя». Бержере верит — во всяком случае хочет верить — в социалистическое будущее человечества, но представляет себе приход социализма без революционной борьбы, без резких политических потрясений. Установление нового общественного строя произойдет, думается профессору Бержере, наподобие геологических изменений, которые, как полагали некоторые исследователи, осуществлялись с «милосердной медлительностью», незаметно для бесчисленных поколений живых существ — современников этих процессов.

Советскому читателю франсовской «Современной истории» наблюдения над нашей современной историей позволяют особенно сильно почувствовать не только сатирическую прозорливость Франса — разоблачителя империалистического общества, но, не в меньшей степени, и наивную ограниченность того благодушного «социализма», который противопоставлен у Франса всей грязной и жестокой природе буржуазного строя. В течение еще многих лет после выхода «Современной истории» Франс не раз возвращался к своей излюбленной идее «милосердной медлительности» социальных перемен. В романах «Остров пингвинов» (1908), «Боги жаждут» (1912) и «Восстание ангелов» (1914) Франс высказал немало скептических мыслей по поводу самой возможности перестроить общество при помощи революции.