Господин Бержере в Париже: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Он пророк,— возразил Анри Леон.

— Улюлю! Улюлю! Вот единственное средство! — пропел густым голосом молодой Жак де Кад.

Послесловие

Одно из самых значительных произведений Анатоля Франса, его четырехтомный роман «Современная история» появилась на рубеже XX века («Под городскими вязами» и «Ивовый манекен» — в 1897 г., «Аметистовый перстень» — в 1899 г., «Господин Бержере в Париже» — в 1901 г.). Отдельными главами Франс стал публиковать ее еще с 1895 года, на страницах газет. Эти главы будущих своих книг Франс называл газетною хроникой и, надо признать, с некоторым основанием: по материалу своему они отличались животрепещущей злободневностью. Поведение различных партий, смена министерств, международные отношения Франции, церковные дела, судебные процессы того времени — вся политическая и общественная жизнь Третьей республики находила отклик в маленьких главках нового произведения Франса. Текущие события, большие и малые, политические фигуры и фигурки, черты общественных нравов конца девяностых годов прошлого века налету зарисовывались Франсом в его газетной хронике.

Но когда эти газетные зарисовки стали сочетаться воедино в виде томиков «Современной истории», стало ясным и внутреннее их единство. Оно держалось не скрепами сюжета, которому Франс в своих романах всегда придавал лишь второстепенное значение. Единство «Современной истории» определялось ее замыслом: это был памфлет на весь строй Третьей республики, «республики без республиканцев».

Значение «Современной истории» как реалистического памфлета на буржуазное общество тем более велико, что это общество изображено в ней на пороге такого важного периода в социальной истории человечества, как период «начавшегося упадка капитализма, первого удара по капитализму со стороны Парижской коммуны, перерастания старого „свободного“ капитализма в империализм и свержения капитализма в СССР силами Октябрьской революции» [3]. Само собой разумеется, определить в тогдашней повседневности и предугадать в будущем основные особенности этого периода давало возможность только марксистско-ленинское понимание истории,— его у Франса не было. Не связанный с рабочим движением, расценивающий свою современность с точки зрения интеллигентского гуманизма, Анатоль Франс не понял огромного исторического значения Парижской коммуны; не понял автор «Современной истории» и той социально-творческой силы, которая зрела в пролетариате; однако упадок капитализма, развращенность всего государственного аппарата Третьей республики, авантюризм и цинизм ее политических деятелей были для Франса верной приметой того, что капиталистический строй не может рассчитывать на длительное существование.

В условиях французского империализма, «ростовщического империализма», по определению Ленина, широко развернулись колониальные захваты, вырос милитаризм, махровым цветом расцвели всевозможные финансовые операции и, попросту, махинации, покрываемые парламентом и государственной властью. Финансовые тузы стали заправилами государственной политики, а мелкие держатели всякого рода акций и государственных процентных бумаг, многочисленные рантье и чиновники перешли на службу к крупной буржуазии; мелкобуржуазные радикалы, забыв о своих прежних демократических требованиях, перекинулись на сторону буржуазной реакции, стали агентами буржуазии. Анатоль Франс с беспощадной силой показал на страницах «Современной истории» эти черты государственной и общественной коррупции, эти особенности французской буржуазной лжедемократии. Ее краткую и выразительную характеристику Франс дает впоследствии в своем романе «Остров пингвинов» (1908): «Пингвинская демократия совершенно не управляла собою. Она повиновалась финансовой олигархии, создававшей общественное мнение при помощи газет и державшей в своих руках депутатов, министров и президента». Лжедемократы и финансисты-олигархи; депутаты, министры, президенты Третьей республики — действуют вкупе и на протяжении четырех томов «Современной истории». «Остров пингвинов» резче ставит некоторые вопросы, затронутые в «Современной истории», но и у «Современной истории» есть немалые преимущества — она подкупает своей тщательной документальностью, обилием и точностью обвинительных материалов. Наблюдая жизнь своей родины, общественные процессы и общественные нравы конца XIX — начала XX века, автор «Современной истории» уловил в них пускай далеко не все, но многие существенные черты, характеризующие мировую империалистическую буржуазию, черты, ставшие особенно явственными в наши годы, когда все силы реакции во главе с империалистической Америкой выступают против многомиллионных народных масс всех стран, сплотившихся вокруг СССР в могучую армию борцов за мир и подлинную демократию. Тем самым «Современная история» приобретает в наши дни новый, тоже по-своему злободневный смысл.

Несомненно, что «Современная история» — один из важнейших поворотных пунктов на литературном пути Франса. Еще никогда до тех пор Франс с такой настойчивостью не преследовал своею сатирой разнообразные виды современного ему мракобесия, ни в одной из его предшествующих книг не было такой широкой и многосторонней критики буржуазного общества.

Но столь же несомненно и то, что вся предшествующая литературная жизнь Франса прекрасно вооружила писателя для его боевого выступления в «Современной истории».

К началу работы над «Современной историей» за плечами у Франса было уже пятьдесят лет жизни (он родился в 1844 году) и свыше двадцати лет литературной деятельности. Правда, на первых порах Франс выступал преимущественно как поэт, и в те годы трудно было предположить в авторе «Золотых поэм» (1873) и лирической драмы «Коринфская свадьба» (1876) будущего неутомимого сатирика, мастера обличительной иронии. В области художественной прозы Франс проявляет себя лишь на пороге 80-х годов, выпустив в 1879 году две повести — «Иокаста» и «Тощий кот» — и в 1881 году  свой первый роман «Преступление Сильвестра Боннара». Однако уже и в произведениях Франса-поэта, как ни связаны они парнасским культом художественной формы, обнаруживается та ненависть ко всяческим мракобесам, какая впоследствии продиктовала Франсу-прозаику столько великолепных глав «Харчевни королевы Педок», столько язвящих словечек «Убеждений аббата Куаньяра», такой сильный образ, как образ Пафнутия в романе «Таис», и многое другое. Во французской критике прочно утвердилось мнение, что в драматической поэме «Коринфская свадьба» Франс отдает дань своей влюбленности в прошлое, тешит свой вкус к отдаленным эпохам человеческой истории. Из французских критиков Франса одна только Жорж Санд в своем письме к молодому поэту раскрыла злободневный смысл этой, якобы исторической, поэмы, установила ее прямую связь с современностью, услышала в поэме страстный протест против все усиливающегося разгула католической реакции после разгрома Коммуны 1871 года.

В «Коринфской свадьбе» чувствуется еще наивная попытка переубедить противников, образумить гасителей свободы и жизни. Франс здесь прибегает к лирическому призыву, а не к сатирическому обличению. Но уже в первых своих прозаических произведениях он проявляет себя как сатирик.

В первом романе Франса «Преступление Сильвестра Боннара», можно обнаружить особенность, свойственную впоследствии всем его многочисленным произведениям,— пристрастие к парадоксам, в которых игра логических противоречий подчеркивает противоречия жизни, противоречия общественного порядка. Франс-прозаик с первых же своих выступлений поражает тонким сатирическим чутьем, способностью обнаруживать гниль и разложение под всеми покровами и прикрасами буржуазной благопристойности. Это свойство Франса высоко ценил Максим Горький: «Анатоль Франс,— писал он,— человек, внешне похожий на сатира и обладавший великой душой античного философа, изумительно хорошо видел и чувствовал все „дурное“. Его большой нос ощущал все смрадные запахи ада, как бы тонки они ни были».

Творчество Франса пронизано злободневной тематикой его времени. Исторические сюжеты, к которым Франс, тонкий знаток прошлого, нередко обращался, не могли увести писателя от вопросов его современности. Спору нет, мастер исторического колорита, ценитель старого искусства, увлеченный собиратель характерных деталей отдаленных времен, он охотно воссоздает в своих книгах и древнюю Грецию, овеянную поэзией странствующих певцов-рапсодов, и грубовато мужественный Рим, и Александрию, и западноевропейское средневековье, и Италию раннего Возрождения, и королевскую Францию XVIII века, и якобинский Париж. Но наряду с такими картинами прошлого не менее часты у Франса и изображения самой животрепещущей современности: наряду с «Таис», где воспроизводится жизнь древней Александрии, наряду с «Харчевней королевы Педок», переносящей нас в предреволюционную Францию XVIII века, Франс создает целый ряд книг, посвященных Франции его времени, буржуазному обществу Третьей республики; если он несомненно любит обращаться к разнообразным историческим деталям, то еще с большим вниманием переносит он в свои романы и рассказы характерные черты и злободневные события текущей жизни, воспроизводя светские салоны разбогатевших буржуа, стряпающих политические заговоры заодно с последышами древних аристократических родов, уличные демонстрации, во время которых республиканская полиция, в угоду банде распоясавшихся монархистов, избивает мирных граждан, осмелившихся крикнуть: «Да здравствует президент!» и т. п. Кроме того, даже в произведениях, воссоздающих историческое прошлое, историческая тематика Франса тесно сплетается с тематикой его современности: один из любимых героев Франса, аббат Куаньяр, вышучивая королевскую власть, королевский суд и королевскую военную политику, разоблачает по существу устои французской буржуазной республики конца XIX века; по выходе в свет в 1893 году двух книг, посвященных приключениям и размышлениям ядовитого бродяги-аббата XVIII века, читатели Франса без труда узнали, например, в изображенном там «деле Миссисипи» пресловутое «дело о Панаме», многие подробности судебного процесса, который происходил в январе — феврале 1893 года.

Таким образом, Франс прежде всего сатирический разоблачитель своей современности, и само прошлое нередко служит ему удобным разбегом, чтобы атаковать настоящее.

В «Преступлении Сильвестра Боннара» Франс впервые принимается за сатирическое обличение социальных нелепостей своего времени. Впервые в качестве его помощника в этом деле выступает на страницах первого романа и излюбленный герой писателя — одинокий мыслитель, рассеянный чудак, влюбленный в старинные рукописи и редкие издания, энтузиаст науки, верный хранитель заветов гуманизма; неприспособленный к жизни, далекий от житейской практики и вместе с тем с необычайной прозорливостью умеющий расценивать по существу те явления общественной жизни, с которыми ему как-никак приходится сталкиваться. Не в обрисовке нового, оригинального литературного персонажа основной смысл первого романа Франса. Основной смысл в том суде над буржуазным обществом, который творит франсовский герой. Вынужденный выйти за стены своего кабинета, чтобы устроить судьбу молоденькой беззащитной девушки, внучки той женщины, которую он некогда любил, Сильвестр Боннар на своем небольшом практическом опыте убеждается в величайшем беззаконии буржуазных законов: перед лицом этих буржуазных законов преступником оказывается не нотариус-аферист, прикарманивший наследство подопечной ему одинокой девушки, не действующая с ним заодно содержательница пансиона, ставшего тюрьмой для молоденькой наследницы,— преступником оказывается сам Сильвестр Боннар, почтенный старый ученый. Преступление его заключается в том, что он, человек чистой души и незапятнанной совести, совершенно бескорыстно освобождает молодую девушку из ее пансиона-тюрьмы, освобождает ее из лап мошенников, овладевших ее свободой и имуществом. При этом Сильвестр Боннар — не жертва клеветы, несправедливых наветов, какого-нибудь недоразумения,— нет, он преступник в самом точном юридическом значении этого слова: меж тем как мэтр Муш и мадемуазель Префер терзают свою жертву самым «законным» образом, запасшись документами по всей форме,— Боннар может спасти девушку лишь путем формального нарушения закона, строго карающего за «похищение несовершеннолетних».

Социальный опыт этого франсовского героя не очень широк,— в сущности, он сводится лишь к единичным столкновениям чудака-ученого с практической жизнью. В «Харчевне королевы Педок» и «Убеждениях аббата Куаньяра» рамки социальной сатиры значительно расширяются. Конечно, между аббатом Куаньяром, центральной фигурой этих двух книг, и Сильвестром Боннаром много общего: так же, как и Сильвестр Боннар, Жером Куаньяр — настоящий кладезь книжной премудрости, верный последователь заветов гуманизма, и не только гуманистической учености, но подлинной человечности, уважения к правам свободной человеческой мысли, ненависти к мракобесам всех мастей. К тому, что в социальной жизни противоречит этим заветам гуманизма, Куаньяр, подобно Сильвестру Боннару, полон презрительной иронии, разве только с большей примесью яда. Однако между этими двумя героями Франса есть и очень существенная разница: почтенный член Академии, Сильвестр Боннар, проводит свою жизнь сначала в уютной тишине своего ученого кабинета, предаваясь размышлениям под шелест книжных страниц и мурлыканье кота Гамилькара, затем, на склоне лет — под цветущими кущами сада, изучая жизнь растений и пчел. Но его не менее ученый собрат Жером Куаньяр лишен домашнего покоя и возможности вести обеспеченное существование кабинетного ученого. Это — учитель-бродяга, странствующий мудрец. Он выступает в роли участника многочисленных и разнообразных приключений. Не в самих этих приключениях дело: случайные знакомства, уличные стычки, любовные истории, пребывание в харчевне королевы Педок или посещение книжной лавки, или встреча с тележкой странствующего обманщика-капуцина — дают возможность аббату Куаньяру не один раз выступить в роли наблюдателя и критика действительности, притом, как уже говорилось, действительности, современной Франсу. Сам Франс намекает в своем предисловии к «Убеждениям аббата Куаньяра» на памфлетный, злободневный именно для франсовского времени характер своих книг о Куаньяре: «Так как он восходил к принципам,— говорит автор о своем герое,— то он, конечно, открыл бы суетность и наших принципов». В рукописи «Убеждений» имеется отрывок, хотя и вычеркнутый Франсом при подготовке книги к печати, но все же вполне поддающийся расшифровке и наглядно показывающий злободневную заостренность «исторического» повествования Франса: «Мы свободны, потому что наши господа нам это говорят. И именно ради нашей свободы полицейские убивают людей на улицах. Конечно, гораздо более чести в том, чтобы тебя убили во имя республики, чем во имя короля. Но господину аббату слишком недоставало известной трансцендентности в чувстве порядка, чтобы можно было предположить, что он восхищался бы нашей полицией». Такие прямые параллели с современностью в печатном тексте уже отсутствуют, но отвращение писателя к политическому строю Третьей республики достаточно выражено и в печатном тексте при помощи эзоповского языка намеков: недаром, заканчивая печатание своей второй книги о Куаньяре в одной из парижских газет и делясь с читателями своими дальнейшими планами, Франс говорит, что теперь он на некоторое время, подобно Лафонтену расстается с Эзопом ради Боккаччо.

Итак, пользуясь эзоповским языком, Франс нападает на буржуазный строй Франции начала девяностых годов. Хотя формально Франс и Куаньяр, характеризуя методы «просвещения» дикарей как усовершенствованное дикарство, говорят о колониальной политике королевской Франции XVIII века, кто из тогдашних читателей не понимал, что эта характеристика метит в колонизаторов конца XIX века, в частности во французских колонизаторов, которые проявляли с 80‑х годов большую хищническую активность, беспощадно истребляя целые племена! Кто не применял эти строки к колонизаторской деятельности Жюля Ферри, по прозвищу «тонкинец»! Куаньяр высмеивает «государственных мужей» своего времени, выдвинутых на правительственные должности благодаря оппозиции и, достигнув власти, продолжающих политику своих свергнутых противников, но кто из читателей Франса не узнавал в них «государственных мужей» из министерства Бриссона, прославленных своей беспринципностью! В замечании аббата о том, что героический дух приобретается солдатами благодаря ежедневной порке, кто не узнавал сатиры на методы военного министерства Фрейсине!

Не каждое наблюдение и суждение Куаньяра можно и нужно толковать иносказательно, но за всем повествованием об этом глубокомысленном бродяге, за всей разоблачительной оценкой французской жизни его времени нельзя не увидеть полного презрения писателя к заправилам Третьей республики. Уже в годы создания книг о Куаньяре Франсу было ясно, что Третья республика — это лжереспублика, попирающая самые основы республиканского строя.

«Красная лилия», вышедшая в 1894 году, то есть через год после книг о Куаньяре, несколько отличается от обычных «философских» романов Франса — здесь гораздо большее место уделяется любовно-психологической теме, но все же социально-политическая тематика романа не раз заслоняет собою любовную историю Терезы и Дешартра; не раз судьба и чувства влюбленной героини служат Франсу только поводом для того, чтобы обратиться к злободневным темам. Так, например, давая описание завтрака в доме Терезы, жены видного депутата и министра, Франс совершенно забывает о своей героине и, предоставив Терезе погружаться в любовные мечты, обращает все свое внимание на депутата Гарена, на сенатора Луайе, на графа Мартен-Белема и других политических воротил, собравшихся за этим интимным деловым завтраком, чтобы обсудить секретные дела своей политической кухни, где стряпаются дежурные блюда предательства и провокаций.

Все свое глубокое отвращение к грязным махинациям французских политиканов выразил Франс в «Саде Эпикура», книге, вышедшей почти одновременно с «Красной лилией», в 1894 году. Здесь Франс в серии иронических суждений, не связанных между собою никакой фабулой, как бы подводит итог обзору современности, который он давал на протяжении почти полутора десятка лет. О том, как безотраден был в понимании писателя подведенный им итог, говорят хотя бы такие строчки: «Подобно верующим, которые, достигнув высшей ступени нравственной красоты, наслаждаются радостью самоотречения, исследователь, убедившийся, что вокруг нас только видимость и надувательство, опьяняется философической меланхолией и забывается в наслаждениях спокойного отчаяния».

Однако «наслаждения спокойного отчаяния» не могли надолго стать уделом такого острого сатирика, каким был Франс. Слишком силен был в нем боевой характер французской вольнолюбивой мысли, слишком крепки были его связи с французским народом, создавшим средневековые фаблио, роман Рабле, философские повести Вольтера. Недаром Горький писал: «Для меня Анатоль Франс всесторонне и глубоко связан с духом своего народа… Меня Анатоль Франс прежде всего изумляет своим мужеством и духовным здоровьем». У Франса хватило мужества преодолеть в себе «опьяняющую философическую меланхолию», которой он предавался в «Саде Эпикура». Все четыре книги «Современной истории» свидетельствуют об этом. «Современная история» — подробный и планомерно составленный, фактически обоснованный в каждом своем пункте обвинительный акт против буржуазной лжедемократии.

На первый взгляд «Современная история» напоминает своим построением предшествующие франсовские романы: то же отсутствие четкой фабулы, то же пристрастие автора к пространным рассуждениям и ироническим замечаниям, к диалогам словоохотливых собеседников и, наконец, то же наличие излюбленного франсовского героя — ученого-гуманиста, мудрого чудака, влюбленного в книги, не приспособленного к практической жизни, но поражающего меткостью своих суждений о ней.

И тем не менее рассматривать «Современную историю» лишь как новый вариант «Преступления Сильвестра Боннара» значило бы упустить из виду ее основную ценность. Основная ценность «Современной истории» — в целеустремленности и глубине социальной сатиры Франса, такой целеустремленности и такой глубине, каких еще не достигала ни одна из его прежних книг.

Образ господина Бержере и похож и не похож на прежние излюбленные образы Франса. Сильвестр Боннар судил о социальной жизни своего времени только по случайным столкновениям с нею, по впечатлениям от своих, так сказать, вылазок в жизнь, какие он лишь весьма изредка совершал; бесшабашный бродяга аббат Куаньяр обладает более широким опытом, но все же познает жизнь лишь в своих многочисленных случайных приключениях,— господин Бержере постоянно общается с людьми, длительно и с любопытством наблюдает за ними. Его соприкосновение с жизненной практикой гораздо полнее, чем у Боннара, чем у Куаньяра. Бержере не только кабинетный ученый — он читает лекции в университете провинциального города, ежедневно сталкивается с товарищами по работе, с учениками, с администрацией университета. Бержере следит за всеми событиями французской жизни. Он внимательно наблюдает за ходом церковных интриг, связанных с назначением нового туркуэнского епископа. Живя в провинции, он в курсе всех дел и делишек префектуры; переезжая в Париж, он расширяет поле своих наблюдений, сам принимает некоторое участие в политической жизни, печатая статьи в газетах. Переезд Бержере в столицу, связанный с приглашением его для чтения лекций в Сорбонне, позволяет Франсу перенести наблюдения своего героя на более обширный и политически более важный материал. Картина муниципальных выборов, дающая возможность показать подоплеку государственной политики Третьей республики, интриги и заговоры монархистов — вот что делается предметом наблюдений для Бержере, вот что становится предметом сатирического изображения для Франса.

Бержере, как и его ученые собратья из прежних романов Франса,— великий книголюб, знаток истории, литературы, искусства. В качестве преподавателя филологического факультета, он толкует студентам латинских авторов. Но, встречаясь со студентом Ру, своим любимым учеником в те времена, пока еще г-жа Бержере не вздумала затеять с этим юнцом роман, почтенный филолог отнюдь не ограничивает свою беседу вопросами римской литературы или же ритмики свободного стиха, которым увлекается его ученик. В беседу учителя и ученика врывается современность, они обсуждают организацию армии Третьей республики, военную дисциплину, построенную на отупляющей муштре, на вытравлении в солдате всякого чувства человеческого достоинства, на безраздельном господстве реакционной военной клики, на подмене подлинного героизма и патриотического духа агрессивным национализмом. Пускай Бержере в беседе со студентом Ру по привычке обращается для обоснования своих мыслей к древнеримской истории и даже к данным лингвистического анализа, пускай он, по своей неистребимой болезненной привычке, производит парадоксальные обобщения, отрицая, например, всякую возможность какого бы то ни было военного героизма, оставляя его разве только в удел побежденным,— сквозь педантичные ученые ссылки и необузданные парадоксы чудака-филолога слышен голос тревожного наблюдателя своей современности, отмеченной все растущими империалистическими аппетитами французского капитала, все растущим влиянием военщины, все большим националистическим одурманиванием мелких обывателей. Точно так же Бержере, связанный многолетней дружбой с итальянским ученым Аспертини, не ограничивается в общении с ним лишь профессионально филологическими темами. Конечно, Бержере, заинтересовавшись происхождением покаянного гимна «Dies irae», не упускает случая обратиться за сведениями к Аспертини, специалисту по средним векам, как и тот, изучая деятельность итальянского археолога XVIII века Луиджи Муратори, прибегает к помощи Бержере, чтобы снять в библиотеке копию с нужного ему документа. Но разговоры и переписка этих двух филологов — француза и итальянца — представляют собою причудливое сочетание самых детальных вопросов науки и искусства с животрепещущими вопросами современности: так, вслед за упоминанием книги французского археолога  Мориса Ренуара друзья переходят к более широкой теме, говорят о том, что французская научная мысль, некогда привлекавшая к себе внимание всех цивилизованных народов, теперь подавленная политической реакцией внутри страны, переставшая сеять семена свободы, утратила свой былой международный престиж. Отвечая на запрос Бержере о средневековом гимне, Аспертини в конце своего письма сообщает, какое тягостное недоумение вызвано среди передовых людей разных стран пресловутым делом Дрейфуса. Наконец встречи Бержере с неудачливым ректором духовной семинарии аббатом Лантенем на излюбленной ими скамье, под одним из старых вязов городского сада, вовсе не посвящены лишь тонкостям богословия (хотя и фанатичный католик Лантень, и закоренелый безбожник Бержере весьма охотно к ним обращаются). При одной из таких встреч, поспорив по поводу чудес, якобы совершенных Орлеанской девственницей, собеседники переходят к обсуждению лурдских «чудес», столь нашумевших в последней четверти девятнадцатого века, а затем заводят речь и о местной злобе дня — предсказаниях полусумасшедшей духовидицы мадемуазель Денизо. Вывод, к которому приходят собеседники (Бержере — с грустью, Лантень — с торжеством), устанавливает наступление клерикализма на материалистическую философию. Так и богословские споры, подобно филологическим изысканиям, заканчиваются в беседах профессора Бержере оценкою текущей жизни, текущей политики.

Отклики на современность, возникающие в самый разгар отвлеченной, на первый взгляд, беседы, нередко можно было, как уже говорилось, обнаружить и в предшествующих романах Франса. Но никогда прежде они не носили столь настойчивого и планомерного характера, никогда прежде они до такой степени не занимали ум и сердце франсовского героя. Бержере с горечью наблюдает позорное падение общественных нравов в своей стране, рост политического бандитизма, коррупцию власти, оболванивание народной массы, оскудение французской культуры, развращенность прессы, неправедность суда. Мудрость Эпикура, которой привержен Бержере, и смешанная с жалостью ирония, склонностью к которой Франс, по обыкновению, обильно снабдил своего любимого героя и в «Современной истории», пасуют перед чувством грусти и отвращения, охватывающим Бержере, когда он сталкивается с большими и малыми событиями в жизни своей родины. Работа над мореходной терминологией Виргилия все меньше и меньше способна служить для Бержере отдыхом от угнетающих его наблюдений над общественной жизнью современности, а букинистический угол книжной лавки Пайо, куда, кроме Бержере, частенько заглядывают другие любители старых книг, превращается для него в своеобразный клуб, где он узнает все городские новости. В «Современной истории» старые книги уже не могут доставить покой и удовлетворение франсовскому герою.

Но в том, как изображена сама жизнь, окружающая франсовского героя,— еще более существенное отличие «Современной истории» от предшествующих романов Франса. Персонажи «Современной истории» перестают быть по преимуществу собеседниками главного героя (как был, например, для аббата Куаньяра его вечно вопрошающий, наивный ученик Жак Турнеброш) или предметом его наблюдений (как были, например, нотариус Муш я воспитательница Префер в «Преступлении Сильвестра Боннара») — в «Современной истории» действующие лица становятся в буквальном смысле слова действующими лицами, приобретают плоть и кровь. Они не только беседуют с господином Бержере, не только служат предметом его наблюдений. Жизнь кипит в «Современной истории». До полусотни разнообразных человеческих фигур живет и сталкивается на ее страницах: светские дамы, попы, министры, департаментские чиновники, ученые, банкиры, политические заговорщики, военные, президенты, простые люди из народа. Не ко всем из этих персонажей «Современной истории» вхож скромный латинист Бержере, да и не со всеми он стремится общаться. Однако это не смущает Анатоля Франса — он надолго оставляет своего героя, чтобы ввести читателя то в наследственный замок герцогов де Бресе, в общество трех набожных дам, вечно облеченных в траур по какому-нибудь из своих титулованных родственников или по очередному умершему члену королевской фамилии; то в приемную архиепископа или папского нунция, озабоченных тем, как бы поделикатнее избавиться от докучливых претендентов на свободную епископскую кафедру; то в парижскую квартиру для любовных свиданий, обитую светлоголубым шелком по вкусу баронессы-банкирши де Бонмон, где она встречается со светским вором и альфонсом Papá; то на совещание монархистов.

Повествование здесь развивается не по прихоти философских раздумий героя, не по прихоти неожиданных его приключений, как это бывало у Франса раньше. «Современная история» — это широкое сатирическое обозрение повседневной жизни Третьей республики.

Политическая развращенность всего буржуазного строя, подменившего демократию лжедемократией, а республику — лжереспубликой,— вот основная тема «Современной истории».

Префект Вормс-Клавлен, появляющийся уже в первом романе серии, призван как бы подготовить читателя к той картине циничной политической оргии, к тому зрелищу беспринципности и наплевательства, которое Франс показывает все шире и шире от тома к тому. Ставленник антиклерикальной партии Вормс-Клавлен заключает союз с аббатом Гитрелем и содействует его назначению на епископскую кафедру. В идиллическом содружестве покладистого префекта-антиклерикала и вкрадчивого аббата Франс видит не одну только смешную сторону, он указывает на большую политическую опасность, вырастающую из подобных сделок антиклерикалов с представителями церкви: префект, радеющий о епископском сане для аббата Гитреля, подготовляет будущего активного, наглого врага своего правительства, врага даже того жалкого подобия республики, чьим представителем выступает Вормс-Клавлен. Уже не скептической насмешкой, а подлинной тревогой перед монархической опасностью, вырастающей из попустительства республиканских властей клерикализму, насыщена заключительная часть повествования Франса об одной из деловых встреч проныры-чиновника и проныры-священника. Показывая аббата Гитреля, столь смиренного во время свидания с префектом, Франс тут же предупреждает читателя, что этот елейно-кроткий аббат только и ждет своего назначения в епископы, чтобы из законопослушного смиренника стать непокорным князем церкви, дать отпор светской власти, предать анафеме принципы свободомыслия, республики и революции.

[3] И.  С т а л и н, С.  К и р о в, А.  Ж д а н о в. Замечания о конспекте учебника новой истории «К изучению истории», 1938.