— Весь белый, как одуванчик.
— А брови еще-таки довольно черные. Боевой старик!
— Спрашиваешь! С тысяча девятьсот пятого года борется за Советскую власть.
— Говорят, он тогда у нас в Одессе состоял в боевой организации.
— А это с ним что за девочка?
— Это его дочка.
— Не дочка, а внучка.
— Ну, может быть, внучка, это не важно.
— Она с ним всюду ходила, когда он работал за шарманщика, пела, танцевала с бубном. Их все считали за румына и за румыночку.
— Да, она сильно чернявенькая.
— Так здорово по-румынски лопотала, и он то же самое.
— Он — это не удивительно, он с «Потемкиным» был в Румынии, некоторое время там жил, научился разговаривать по-ихнему.
— Теперь пригодилось.
— Вы про эту девочку говорите?
— Про старика и про его внучку.
— Это дочка Дружинина.
— Какого Дружинина? Того самого?
— Его настоящая фамилия вовсе не Дружинин. Дружинин — это только его подпольная кличка. Это наш советский разведчик.
— Когда его водили в кандалах по городу, старик и девочка…
В это время Петя, Колесничук и Леонид Цимбал наконец пробрались через толпу — их все с уважением пропускали — и вдруг очутились совсем рядом со старым матросом.
Старик одной рукой опирался на палку, а другой — на плечо девочки. В сапожках, в синей юбке, белой рубашечке и красном пионерском галстуке на смуглой шейке, она шла, прямая, как тростинка, глядя из-под редких, но очень черных, красиво загнутых ресниц карими глазами, в которых дрожали две зеркальные точки.
Прежде чем Петя узнал ее, она узнала Петю, остановилась и протянула ему руку. Ни удивления, ни радости не отразилось на ее немного усталом, спокойном, заметно повзрослевшем лице.
— Здравствуй, Петя, — сказала она просто. — Ну вот мы и встретились опять! — И губы ее горько дрогнули. — Я тебя сразу узнала, хотя ты очень вырос. А ты меня сразу узнал?
— Нет, — сказал Петя. — Не сразу.
— Может быть, ты забыл, как меня зовут? — Она с усилием улыбнулась. — Галина.
— Я знаю. Я не забыл.
Чувство такой любви, такой нежности и такой жалости вдруг охватило Петю, что ему трудно стало дышать.
Он смотрел, не отрываясь, в эти милые детские глаза и в каждом зрачке за решеткой ресниц видел крошечное отражение самого себя, своей растрепанной головы, булавочную головку ослепительно-белого весеннего солнца я даже красный флажок над колоннадой бывшей городской думы.
Она взяла его руку и подержала в своей, немного раскачивая.
— Ты помнишь моего папу? Его расстреляли враги.