— Да, но они опечатаны ревкомом.
— Так их надо распечатать, вскрыть. Черт возьми, взломать наконец! Употребить все ценности для великого, святого дела народного образования!
— Необходим специальный декрет, — сухо сказал Петя.
— Ты просто формалист, как и вообще все ваши комиссары! — воскликнул Василий Петрович. — Сейфы надо вскрыть. Вскрыть немедленно, без всяких там декретов и прочей формалистики. Вскрыть, взломать, взорвать динамитом…
— Значит, ты проповедуешь анархию?
— Да-с. Анархизм.
— Не думал я, что ты из оборонца так быстро сделаешься анархистом, — не мог удержаться, чтобы не съязвить, Петя.
Но Василий Петрович пропустил мимо ушей эту шпильку.
— Да. Я анархист и горжусь этим. Князь Кропоткин тоже анархист.
— Но ты не князь.
— Все равно.
— Впрочем, это даже не анархизм, а простой грабеж.
— Да-с. Грабеж!
Глаза Василия Петровича грозно блеснули. Очевидно, ему очень понравилось это слово — «грабеж».
— Грабь награбленное! — сказал он и победно посмотрел на сына.
— Ишь, старик, как ты развоевался, — добродушно заметил Петя, с нежностью глядя на взлохмаченную голову отца, на всю его петушистую фигуру в коротком учительском сюртучке с блестящими на локтях рукавами.
— Да. Развоевался, как ты изволишь выражаться.
— Воюй, пожалуйста. Но грабить нельзя.
— Ты думаешь? Даже на святое дело?
Петя замялся:
— Во всяком случае, до особого декрета.
— Хорошо, — подумав, сказал Василий Петрович. — В таком случае надо незамедлительно обложить местную буржуазию самым жестоким налогом: банкиров, купчишек, домовладельцев, епархиальное духовенство. А если будут саботировать, то — к стенке! — вдруг крикнул он снова, еще сильнее стукнув кулаком по столу. — К стенке! Безжалостно ставить к стенке. Или публично вешать на фонарях!
— Ну, папа, ей-богу, ты больше роялист, чем сам король.
Но отец, высказав столь решительные и столь жестокие мысли, сам испугался.
— Ты думаешь? — кротко спросил он и снова, отбросив в стороны фалды сюртука, уселся за стол.
Петя лег спать в соседней комнате, на своей офицерской раскладушке, укрывшись поверх одеяла старым швейцарским плащом. Он долго не мог заснуть в этой чужой, холодной, богатой комнате с незнакомой мебелью. В полудремоте он слышал, как в комнате у отца быстро дрожит стеклянный абажур лампы, — это Василий Петрович, строча пером, переписывал свой отчет.
Потом звуки дрожания абажура прекратились, и к Пете на цыпочках подошел отец. Он наклонился над ним, как бывало в детстве, поерошил своей большой, уже по-стариковски высохшей рукой его шевелюру, потом перекрестил и поцеловал в висок, подсунул под ноги съехавшие одеяло и плащ.
— Я не сплю, папочка, — сказал Петя.
— А ты спи, сынок, спи, — прошептал Василий Петрович. — Сон укрепляет, — и, став на колени, положил на плечо сына голову, от которой пахло сухими волосами, керосиновой копотью, нетопленой комнатой. — Ты знаешь, — сказал он со вздохом, — это ведь я только так… бодрюсь… А на самом деле швах. Жизнь моя кончается. Почти уже кончилась… Береги же себя, Петруша. Мамочку твою уже давно призвал к себе бог. Теперь он призвал нашего Павлика… А я все еще живу… Стою, как старое дерево с наполовину обрубленными ветвями… И живу… Ах, Петруша, если бы можно было нам никогда не расставаться…
Видимо, он предчувствовал близкую разлуку с сыном.