— Может, и мой скоро возвернется. Ох, и буду же я, бабоньки, песни петь на встрече.
— Погоди еще, погоди, Степанида. Может, не песни петь, а слезы лить придется.
— Не каркай, Рябиниха! Духом чую.
— Мне тоже во сне чуялось, да наяву не исполнилось.
— О чем вы только говорите! — журит женщин Мария Спивакова, чернявая, бровастая, старшая дочь Филимона Прокопьевича. — В газете про что пишут? Про битву под Сталинградом, а вы — конец войны учуяли. От Волги до Берлина ох какая дальняя дороженька, милые. Потопаешь.
— Знать, Маруська, не ждешь ты Мишку Спивака, коль не возрадовалась, — кто-то кинул Марии с дальнего угла барака.
— Я не жду? Это ты лопочешь там, Настя? Дура ты, и больше ничего. Может, не так, как ты, жду. Покрепче.
— Видать!..
И кто бы мог подумать, что через какие-то две недели в этом же бараке Мария Спивакова, трясущимися руками вскрыв тонюсенький конверт, свалится с ног в тяжелом обмороке!
— Ай, бабоньки, Маруська-то обмерла! Что с ней случилось-то? Письмо вроде…
Кто-то заглянул в бумажку, выпавшую из рук Марии.
— Похоронная! Михаила Спивакова убили под Сталинградом…
Так проходили дни за днями. Трудные. Нестерпимо тяжкие, горькие и, как думалось всем, — неизбывные.
Подули теплые апрельские ветры с юга. На реке Раздольной посинел ледок, разъедаемый заберегами.
Агнию Вавилову послали руководить сплавом.
— Кого, кроме тебя, пошлешь на сплав? — говорили в дирекции леспромхоза. — Ты же за военного комиссара среди женщин. Они тебя понимают лучше, чем любого мужчину.
— Кидаете вы меня, как мячик, с места на место. То один лесоучасток, то другой, а теперь на сплав. Что-нибудь бы одно.
— Ну, ну, не скупись на добро, Агния Аркадьевна. Будешь у нас за инженера на сплаве. Ты же в техникуме училась.
— Не в лесном же!
— Какая разница? Пять лет знаем тебя — справишься.
Ничего не поделаешь — пришлось взяться за сплав леса. Не раз вспомнила Демида. С Раздольной — на Тюмиль, с Тюмиля — на Кизир и Казыр — обе реки капризные, порожистые. Не сплав — мучение. Не успеешь к июню выгнать лес к устью Казыра — кричи караул. Хоть руками перетаскивай бревна через обмелевшие пороги.
Отучилась Агния думать и понимать постороннее. Только лес, лес и лес. И вчера, и сегодня, и завтра.
Ко всему привыкла, все могла перенести и пережить, не роняя жалких слез, а вот к одиночеству так и не притерпелась.
Не раз Агнию охватывали вдовьи слезы. Вдруг получит кто-нибудь похоронную — и тут же, в бараке ли, на сплаве ли, падает камнем и ревет в голос. Агния спешит как-то утешить несчастную женщину, говорит, что жить надо хотя бы ради детишек и что после войны настанет совсем другая жизнь…
— Да мне-то какая радость, Агния? Вдругоредь на белый свет не нарожусь. Не расцветешь под старость. На кого он меня покинул, горемычную головушку! Не я ли ждала — ночами глаз не смыкала? Не я ли печалью изводилась! Не я ли молилась за него и денно и нощно? Убиилиии!.. Нету более у меня мужа! Нету! Совсем одна!..
«И я тоже всегда одна», — думалось Агнии в такие моменты.
Подрастали Андрюшка, вавиловская ядреная кость, кудрявая синеглазая говорунья Полюшка, дочь Демида, а у сердца Агнии лежала нетающая льдинка — одиночество. Обшивала, кормила ребятишек, учила их, всю силу убивала на сплаве леса, но как только оставалась одна хоть на час-два, так сразу же к горлу подкатывал клубок — не дыхнуть. Отожмутся редкие слезы в подушку, а во сне — Демида увидит. Всегда Демида и никогда Степана…
— Хоть раз отпиши Степану, — укоряла мать. — Деньги шлет, знать, не считает за чужую.
— Не мне деньги, сыну.
— А сын-то чей? Иль чужой тебе?