И словно тучка насунулась на лицо хозяюшки в бумазейной кофтенке, полногрудой, изождавшейся мужской ласки.
— А мой-то сгил до Красной армии в партизанах, — печально прошелестели вдовушкины слова. — Век горевать одной да ребятишек рóстить. Трое сирот осталось.
— А где он был в партизанах, ваш муж?
— На восстанье сперва ушел, ишшо когда белые власть взяли, а как разбили восстанье — с отрядом Мамонта Головни скрылся в тайгу и там сгил.
— По фамилии как?
— Ржанов. Петр Евсеевич. Вот ездила осенью в коммуну возле Курагиной. Партизаны Головни сгорнизовали там коммуну в экономии Юскова. Крупчатный завод у них, коней и коров много. Встрела одного коммунарского, по фамилии Зырян. Мельницей управляет. Он тоже у Головни в отряде. Сказывал, будто отряд ихний на прииски пришел, а управляющий прииска выдал их карателям. Сонных захватили на заимке — семеро спаслось токо. А карателями командовал хорунжий Ложечников. Будь он проклят! Кабы я это знала, я б иво кипятком ошпарила, истинный бог!
— Как бы ты его могла ошпарить кипятком?
— Да у меня ведровый чугун кипятка стоял в ту ночь в печке!
— В какой печке? — Мамонт Петрович решительно ничего не понимал.
— Да я не все обсказала вам, — спохватилась вдовушка. — До того как побывать мне в коммуне партизанской, за неделю так или чуть больше, заявились ко мне среди ночи четверо — двое мужчин и две женщины; изба-то у меня на самом краю деревни. Верхами приехали, и все при оружии — мужчины и женщины. Грязнущие, мокрые, не приведи господи. Дождина полоскал всю ночь ту. Печь заставили топить, барана жарить, а сами разболоклись и мокрое развесили сушить у печи. Ну, разговаривают промежду собой, а я все слышу — от кути далеко ли? Рядышком. Мужчины один другого называют по имени-отчеству.
— Так! Так! — насторожился Мамонт Петрович, забыв про чай и молоко.
— Один такой высокий, русый, поджарый — Гавриил Иннокентьевич.
— Ухоздвигов?!
— Он самый. Мне потом сказали. А другой — Анатолий Васильевич.
— Хорунжий Ложечников?!
— Кабы знатье!
— Ну и что они? О чем говорили?
— Банда у них была большая, сабель триста, из казаков вся. Пробивались через Саяны в Урянхай, да их перехватили за Григорьевкой, растрепали вчистую — спаслось мало, окаянных. Жарю им мясо, сволочам, а они цапаются друг с другом, кто из них больше виноват, что их так растрепали. Сытый этот, Анатолий Васильевич, попрекал Евдокию Юскову, полюбовницу Ухоздвигова…
— Што-о-о? — вытаращил глаза Мамонт Петрович. — Евдокию Елизаровну?
— Али знаешь ее?
— Знал.
— Да вы откуда будете?
— Из тех же мест, кузнец.
— Кузнец? Ишь ты! А теперь, поди, командиром был в Красной армии?
— Командиром. Говори дальше. За что попрекал Ложечников Евдокию Елизаровну?
— Дык за разгром банды. Твоя, грит, сельсоветская потаскушка подвела всех нас под монастырь. Будто Гавриил Иннокентьевич посылал Евдокию Елизаровну в Ермаки и в Григорьевку, чтоб она все там разузнала про каких-то чонов.
— Части особого назначения?
— Вот-вот. Банды изничтожают.
— И что же она, не разузнала?
— По словам Ложечникова, выходило так, что она, Евдокия Елизаровна, будто снюхалась с теми чонами, и вся банда казаков угодила в западню за Григорьевкой. Пулеметами стребили. Ну а сам Ухоздвигов защищал свою полюбовницу. Что она, дескать, знать ничего не знала про пулеметы чонов.