VII
Игуменья надолго примолкла.
Четыре дюжины золотых? О чем бормочет нераскаявшаяся грешница?
— Господи! И ты еще жалуешься на мужа своего! Да тут и сам святой растерзал бы тебя, блудница!..
Но — четыре дюжины золотых! Это сколько же? Сорок восемь? Чего сорок восемь? Да ведь она сказала — шесть дюжин. Сперва четыре, а потом шесть. Ох, грешница! Можно ли верить такой грешнице? Пред иконами лжет и не раскаивается!
— Про какие шесть дюжин говоришь?
— Про четыре, матушка. Часы ишшо.
— Ты же сказала — шесть дюжин?
— Дык-дык-дык четыре, матушка. Для скита. Часы ишшо.
— Ты, я вижу, скрытная и жадная. На свое и на чужое добро жадная. Врешь ты Богу и мне. Вижу то! Покарает тебя Господь, ох, как тяжко покарает. И не искупишь потом свой грех никакими дюжинами, грешница!.. Где эти дюжины и часы?
Меланья показала себе на грудь:
— Тута.
— Покажи.
Сверток в старом платке засунут был между грудей. Меланья достала и протянула матушке Пестимии.
— Встань и сама развяжи на столе.
Развязала. И вот оно — золото
gggзолото
ggggggзолото
ggggggзолото!..
И золотые часики на золотой браслетке с каменьями. Игуменья взяла их с платка, разглядывала на вытянутой руке.
— Чьи часы?
— Дык батюшки.
— Такие часы покупают только богатые барыни за большие деньги. Кому он купил часы, старый грешник?
— Дык не покупал… в ямщине заробил, грит.
Золото сверкает на темном платке — сатано скалит зубы, радуется, совращает непорочную святую Пестимию, чтоб спеленать с грешницей Меланьей. Сорок восемь зубов выставил. А все ли они здесь, сорок восемь?
— Четыре дюжины?
— Как есть четыре. Хучь сосчитайте, матушка.
— Не вводи во искушение! Господи меня помилуй! Так что же ты хочешь?
— Чтоб малого мово, Демушку, взяли от погибели. Ирод-то, Филимон Прокопьич, прибьет его, истинный Бог!
— Не ирод муж твой, а святой мученик, если до сей поры не пришиб тебя насмерть за такое паскудство! Господи! Как же мне поступить с этой грешницей?