Когда уйдешь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Конечно, глядя на нее можно было решить, что она скорее семиклассница, чем студентка. Однако этой девочке с тоненькими косичками, доходившими до талии шел уже семнадцатый год. Она отерла кроссовок о землю и двинулась к гаражам. Теперь, чтобы добираться до колледжа ей приходилось ходить на остановку за несколько кварталов от дома и срезала она через дворы.

Панельки и серые пятиэтажные хрущевки –вот чем был застроен КПП –район города, который находился за ЖД вокзалом, в самом его отшибе. Было слышно, как отъезжали поезда. Леля привыкла к этим звукам и почти не замечала. Бредя между гаражей и проулков, она вспоминала свои сегодняшние кошмары. Опять снилось лето. Не просто лето, а тот знойный вечер в деревне, когда хоронили бабушку. Он не выходил у нее из головы уже год и являлся ночами в самых извращенных формах. Как-будто-то мертвая бабушка продолжает жить, и никто не собирается ее закапывать в землю. Она сидит вместе со всеми за столом и не то празднует, не то оплакивает свою кончину. Трудно сказать ведь глаза у нее всегда закрыты, а лицо сохраняет тот пустой и тяжелый отпечаток смерти с каким Леля его запомнила. Во сне она никогда не думает о том, что это странно и так быть не должно, однако спокойнее от этого не становится. Ей всегда жутко смотреть на нее, причем, сидящую на том стуле, на котором в тот день сидела она сама подле своей матери. Как тряпочная кукла –ни живая, ни мертвая. Молчаливая и холодно-бледная.

В самых бредовых снах ей снится, что ее отправляют за какой-то банкой в подпол, и она спускается по шаткой лестнице, которой нет конца. Бабушка мечтательно глядит на нее сверху вниз и неправдоподобно машет кистями в то время как руки ее остаются обездвиженными. С каждой ступенью становится холоднее и с каждым неуверенным шагом ее одолевает все большее чувство безысходности. Уверенности в том, что ей оттуда уже никогда не выбраться. Словно она сама закапывает себя в могилу.

Сегодня было нечто подобное, но она как будто затерялась в той деревни. Бродила по улицам и случайно встретила свою бабушку. Та пригласила ее зайти в дом, но Лели почудилось, что в избе притаилось что-то жуткое и страшное. Она отказалась и резко почувствовала сильную жажду. Солнце как будто нарочно стало печь ее сильнее словно она превратилась в блин на раскалённой сковородке. Вместе с мертвой бабушкой она отправилась сквозь живую изгородь и уже на прогнивших деревянных ступеньках почувствовала неладное. Бабушки рядом не было, она просто исчезла. Зато в доме было что-то другое и это что-то больше всего пугало своей неизвестностью.

Картинки менялись. Ей снилась зима. Она сидит совсем одна в своей холодной квартире. Что-то очень быстро пишет в тетради, укрывшись всеми одеялами и пледами, которые были у них дома. Чувствовала непреодолимую нужду придать свои мысли бумаге, как будто от этого зависела чья-то очень важная жизнь или жизнь всего человечества. Словно если она не напишет то, что должна написать все звезды на небе потухнут и мир погрузиться в непросветную тьму. И она все писала, писала. А в окно пробивался холодный лунный свет. Синева наполняла собой комнату и освещала тетрадь, по которой в дрожащей руке бегала покусанная ручка.

«Уж лучше не видеть снов вовсе, чем такое… Еще и на душе от них тяжело и погано, как будто посидела на кухне с включенной плитой. »

Лицо у нее было такое словно ее кто-то очень сильно обидел, и она вот-вот расплачется. Но это было его обычное состояние. Особенную печаль ему придавали гигантские глаза, которые немного неправдоподобно выделялись на ее маленькой голове. На фоне их даже пухлые губки казались крохотными. Она шла медленно хоть и спешила. Как ни крути, а шаг нельзя было искусственно увеличить если у тебя короткие ноги, а энергии на передвижение и существование почти не осталось.

«Нужно будет сразу зайти в буфет, а то, глядишь, умру от голода.»

Ее остановка находилась рядом со старым кинотеатром с исполинской каменной мозаикой на фасаде здания. Правда, он уже много лет не работал и теперь там оборудовали супермаркет и небольшие прилавки, в которых продавали мясо, сладости и прочее, на что у нее никогда не было денег и заходила она туда только зимой, чтобы погреться. А через дорогу расположился вокзал с золотым как на церквушки куполом, выставивший впереди себя череду рельсов, на которых отдыхали уставшие поезда.

Дорога через несколько метров поворачивала на шоссе. Машины быстро мчались мимо остановки, сотрясая воздух. Из-под колес летели мелкие камни и пыль. Леля присела на крашенную лавочку, состоявшую из двух досок, прибитых на небольшом друг от друга расстоянии. Чтобы расположиться ей хватило всего одной.

Солнце тем временем незаметно поднялось выше и слегка пекло в макушку. Сверху у нее были светло-коричневые волосы, а начиная примерно с ключиц имели немного выгоревший оттенок детского блонда. Леля сама заплетала себе косички и не любила ходить с распущенными волосами. По сравнению с другими ей казалось, что у нее их слишком мало к тому же они были прямые и совсем безобъёмные.

Автобус приехал как всегда пустой, так как ее остановка была одной из первых. Она не любила КПП и всегда уезжала оттуда с какой-то безумной надежной, что больше туда не вернется. В мире за пределами «сундука» она могла забыть о том, что спит за шкафом, что ночью по ней бегают тараканы. Могла представить, что ей это только приснилось, и никто никогда не голосил пьяные песни, пока она спала. Никто не сжигал ее книги. А мама не дышала так странно и не задыхалась в собственных стонах, приводя в дом мужчин…

Закатив глаза, она слушала как тихо бьется сердце в ее груди и удивлялась тому, что все еще живая. Иной раз осознание простой истины, что она жива взрывалось в ее груди безудержным фейерверком счастья и надежды, что ничего еще не потеряно и все можно исправить. Пока ты жив все можно изменить и ничего не страшно. Но чаще всего ее существование ее угнетало. Столько раз она брала в руки нож, столько раз пыталась со всем покончить, но ничего не получалось. Она слишком слабая и трусливая. Об этом говорили тоненькие полоски на ее запястьях. Вот если бы они были толще, если бы она могла полоснуть по кисти сильнее все было бы по-другому. Точнее не было бы вовсе. Но ей ведь не нужна эта жизнь, не так ли? Она сама себе задавала этот вопрос, но ответ на него всегда был разным.

«Мне ведь всего шестнадцать. Только шестнадцать…»

Она смотрела на мир то пустыми, то безумно грустными глазами и спрашивала себя –неужели это моя жизнь? Та самая жизнь, которой я живу и больше ничего тут нету?

Впервые этот вопрос она задала себе год назад, когда все ее надежды рухнули. Когда она поняла, что все, что она воображала о своей жизни –это полный бред. И под ногами, склонив лицо ничком к бездонной пропасти разочарования она разглядела только девочку, которая всю жизнь спала за шкафом, девочку, в поношенной одежде, ненужную, брошенную, забытую даже Богом. Она молила его забрать ее к себе, получая в ответ лишь раскатистые волны грома на черном небе и трепетание сухой травы под ногами, которая так же как она жаждала дождя. Чтобы можно было раствориться в нем, растаять как сахар. Но тучи только дразнили…

Дразнили ее, и она тогда еще не знала, что не сможет забыть тот ливень, который вскоре прольется. Иногда ей казалось, что он никогда не проходил, а просто поселился в ее сердце и поливал его день ото дня холодной грозовой водой. Его не удавалось забыть, даже несмотря на то, что после него были и другие дожди, было много. Но этот она запомнит на всю оставшуюся жизнь, какой бы долгой или короткой она не была. И не потому, что он был самым сильным из всех, что ей приходилось видеть и слышать. Не потому, что он стучал по крыше старой бабушкиной избы, не давая сомкнуть глаз. И не потому, что пролился на улицы после невыносимо знойного дня. Он запомнится ей надолго, потому что именно в тот вечер она поняла, что больше не хочет жить.

Сегодня был не совсем обычный день. Она об этом вспомнила, когда выходила на своей остановке, кое как протискиваясь сквозь битком к тому времени набитый автобус. Пятое мая. И все бы ничего если бы не день рожденье местной «принцессы». Виолетта, наверняка, придет в колледж в новом наряде, став очередной темой для разговоров. Ее имя и так всегда было на слуху еще со школы. А с тех пор как ее мама вышла замуж за богатого мужчину разговоры о ней почти не прекращались. И только это уже было достаточным поводом чтобы ее ненавидеть.

Так получилось, что Леля и Виолетта выбрали один колледж, да еще и попали в одну группу. Раньше они учились в параллельных классах и совсем не общались. Впрочем, сейчас мало, что изменилось только теперь она стала просить у нее списывать на математике. И это именно благодаря ей ее и тут все называют Лелей –кличкой, которая прицепилась к ней с первого класса. И никого не волновало, что Леля -это производное от имени Оля, никак не Алена.

Все дело в ее внешности. Леля созвучно с «ляля». Маленькая, щуплая. Она даже в пятом классе выглядела как первоклашка. На школьных фотографиях всегда самая низкая, самая худенькая. Старшеклассницы любили ее потискать на переменах, а некоторые не упускали случая поиздеваться. Над ней и тут нередко подшучивали по поводу ее детской внешности, особенно часто это делал староста их группы. Но шутки его были безобидными, а Алена давно разучилась обижаться и не плакала уже целый год. Все ровно, что превратилась в ледышку. А разве возможно дважды заморозить лед? Едва ли.

Ох, Виолетту она ненавидела не только потому, что из-за дня в день была вынуждена слышать о ней. Слушать на парах ее разговоры с Соней о новых покупках, о парнях. Эта ненависть была самой сильной потому как вытекала из завести. Самая красивая, самая яркая девушка, которую ей вообще доводилось видеть. То, как сильно ей хотелось быть на ее месте временами сводило Лелю с ума. Всегда такая веселая, лучистая словно никогда не знала боли и лишений, она выводила ее из себя только одним своим существованием. Ее густые шелковистые волосы, идеальная смуглая кожа, белые ровные зубы, голубые глаза всегда с искоркой во взгляде, куда бы она не смотрела, стройная фигура, большая грудь… В то время, как у Лели не выросло ничего, что стоило бы прикрывать бюстгальтером. Последней точкой стало то, что полгода назад она еще и разбогатела. Эта жизненная несправедливость не укладывалась в ее маленькой голове – ну почему кому-то все, а кому-то ничего?!

Но больше всего Леля завидовала ее беспечности. Впрочем, она завидовала всем своим ровесникам, которые жили обычными жизнями, которые должны быть у подростков. В особенности девочкам, которые гуляли по вечерам за ручку с каким-нибудь высоким мальчиком, глядя как загораются огни города. Она всегда с обидой смотрела на такие парочки, осознавая, что в ее жизни этого никогда не будет. Завидовала тем, кого дома ждала теплая еда и заботливые родители. Тем, кто веселился, зная, что завтра не придется страдать от боли. Тем, кто не просыпался ночью от голода и потом не мог уснуть до самого утра. Ее душа напоминала ей глубокий колодец, в котором не было ничего кроме холода. Даже звезд не видно глубокой ночью. Больше всего на свете, она завидовала тем, кто не знает, что такое пустота…

«Они даже не понимают какое это счастье спокойно спать в своей постели, когда ночью у тебя дома нет посторонних людей. Когда пьяная мать не заставляет тебя уходить в морозную ночь только потому что ты мешаешь быть ей наедине с каким-нибудь мерзким человеком, которого ты видишь впервые. Какое счастье чувствовать себя в безопасности и не бояться завтрашнего дня. Для них это данность, а не дар. Им даже в голову не приходит, что может быть как-то иначе. Какой же счастливой и благодарной была бы я если бы мне досталась хоть толика той беспечности и юношеской радости жизни, которой обладают они…»

Что касается Виолетты создавалось впечатление, что ее ничего в этой жизни всерьез не волновало. Когда ее маме повезло выйти замуж за состоятельного человека, все думали, что она уйдет с этой «шараги», однако этого не произошло. Напротив, ее почему-то стали волновать оценки, и она почти перестала пропускать занятия и приходить ко второй или третье паре, что в начале года случалось с ней довольно часто. Теперь она постоянно подмазывалась к Лели, чтобы та давала ей списывать математику, в которой всегда соображала лучше остальных. Никогда не получалось ей отказать, но ощущение при этом было такое, словно у нее забрали последний глоток воды – то единственное преимущество, которым она обладала.

Она подходила к воротам колледжа с тяжелыми мыслями, которые не вывертел бы даже самый сильный ветер. Хотя вчера, казалось, вместе с ним улетело большинство переживаний, оставив ее одну на коротеньком маминой диванчике, укрытой колючим пледом, холодных серых стен, дрожащих стекол, ветки, бившейся в окно и шумевших со стороны шоссе машин. Было только это и она. Леля даже задремала на четверть часа, пока не почувствовала на своих лодыжках прикосновения грубых рук и не подорвалась на ноги как ошпаренная кипятком. Ей тогда как раз снилось, что она сидит на том же диване, на котором уснула. Сидит и строчит что-то в тетради. Как же важно было ей написать нечто известное ей одной. Важно настолько, что она до сих пор чувствовала отчаяние от того, что ее разбудили. Помнила ту необходимость не останавливаться и писать, писать, писать.

У ворот как всегда стояла толпа девушек и парней, любивших покурить на переменах. Проходя мимо них, Леля знала наверняка, что звонок уже прозвенел, однако никто не спешил идти на занятия. Она закрыла нос рукой, с закатанным рукавом колючего синего свитера, который седел на ней немного мешковато. И не удивительно, ведь его ей отдали, как и большую часть вещей, лежавших в ее массивном желтом шкафу, со сломанными дверцами.

Одним из самых мерзких запахов, который вызывал в ней чувство тошноты был запах табачного дыма. Она его не выносила. С ним мог бы сравниться разве, что запах ее квартиры, который обдает ее первые секунды, после свежего морозного воздуха или кислый запах газа от старой плиты. И все эти «благовония» по воли судьбы ей приходилось вдыхать каждый день.

У фасада здания росли пышные ели. Кто-то крикнул ее оттуда и Леля замерла, как будто в нее бросили чем-то тяжелым по голове. Или раздавили, как ползущего по стене таракана, что она даже не заметила с какой стороны на нее надвигался тапок. От таких вещей ей всегда становилось очень тревожно. Осознание того, что ничего страшного не произошло пришло к ней через полминуты. За это время успел прозвенеть чей-то смех.

– Рослякова! – звал ее Стас, – Ну ты чего?

Она повернулась и увидела справа от себя старосту их группы в компании двух девочек. Все трое держали в руках сигареты. Стас внимательно смотрел на нее и улыбался.