Тень: читать начало книги онлайн

– Есть информация, что какие-то злодеи и вправду вырывают гражданам их длинные языки.

Все разом охнули! Не может такого быть!

– А вот и может! Пятеро пострадавших сейчас в полицейском госпитале, под строгим присмотром. Один, правда, вчерась скончался, другой еще позавчерась, третий без сознания, думаю, не жилец боле на свете, четвертый с ума спятил, а вот пятый жив, здоров…ну, я это…понятно, не совсем. В смысле язык-то у него тоже вырвали. Но здоров братец оказался! Здоровье бычье! Говорить, конечно, не может, но грамотный попался. Все, как ни наесть, написал в подробностях.

С этими словами Фрося рухнула со стула. Гости принялись хлопать ее по щекам, отворять все окна, лить в рот не то воду, не то водку. Насилу в себя привели.

– Так, гости дорогие! Давайте-ка вы по домам! Не обижайтесь, Христа ради, но невестам нашим отдых нужен. Совсем заморились они с нами! – Это Лукерья. Встала, отвесила всем земной поклон, и гости стали нехотя расходиться, заливая в себя по дороге стремянные, на ход ноги и ход коня, сетуя только на то, что так и не узнали, чем же закончилась история пристава. Тот же был сразу взят в оборот Лукерьей , отведен в сторону, подальше от народа, да озадачен вопросами по жизнь его нелегкую, судебную, про людишек паршивых, с которыми ему приходится общаться по службе, да про начальство, которое не ценит его, да шпуняет по делу и без. Короче, самые, что наесть, животрепещущие темы.

Да, не вовремя Жека эту тему затронула. Ты смотри, как неприятно получилось. Живы, все-таки. Поди ж ты. Еще Никанора не нашли, не дай Бог (Лукерья перекрестилась). И что ж этот, с бычьим здоровьем им наплел? И как же мне об этом проведать? Станешь спрашивать – заподозрят. А может?.. Вот об этом стоит подумать, хотя, что он может сказать? Тень напала? Так его в психи запишут. Но, на всякий случай… Ладно, утро вечера мудренее.

Весь следующий день Лукерья думала, как бы… как бы это помягче сказать… уладить вопрос с живучим мужичком. Батюшки! Я ж забыла, что Тень-то сейчас не в моей власти! Ай, яй, яй! Что же делать? Да и Фрося уже не в доме родном, а в городе. Ладно, может и так обойдется.

А между тем, полиция не дремала и пристав не соврал, хоть и сболтнул лишнего. После письменного допроса единственного оставшегося в живых Петра Миронова ищейки начали свое дело. Петр был молодой парень, высокого роста, косая сажень в плечах с копной непослушных русых вьющихся волос и добродушным лицом простого русского кузнеца. Он и вправду работал в кузне. Так что, здоровья у нег было, хоть отбавляй. Сыщики долго не могли понять, как это, по его словам, на него напало сначала что-то черное, а потом, когда он уже начал терять сознание от боли, ОНО внезапно превратилось в старую бабку, которая напоследок плюнула ему на плешь, видимо, рассчитывая на то, что он уже не жилец. Но как? Как же это может быть, когда такого здоровенного бугая сломала какая-то бабка, да, к тому же, вырвала у него язык? Петро только мычал, крутил своей кучерявой головой и делал какие-то непонятные жесты. Местный художник, как смог, воспроизвел портрет преступницы. Пришлось отвезти Петра на место преступления. Уж больно запутанное и, как сейчас говорят, резонансное это было дело. Слухи уже пошли в народ. Не дай Бог, смуту поднимут! Греха не оберешься! В лесу Петр быстро нашел и показал то самое место. Ничего необычно. Стали искать следы преступника – нет! Ни одного! Да то ли это место? Не спутал ли чего? Петр яростно мотал головой и громко мычал, что должно было означать: точно тут. Да и кровь вот… Все верно. Нашли собаку-ищейку – без толку. Ни следа, ни запаха! Мистика какая-то. На всякий случай прочесали лесок. Нашли еще следы крови. Одни, видимо, от других потерпевших, уже почивших в бозе, а вот от места, где пытали Петра. По каплям крови, видимо, капавшим с оторванного языка, веревочка вилась к деревне Мокерово. Такие же капли крови с остальных мест преступления показывали то же направление. Значит, разгадка кроется где-то здесь!

В эту ночь Лукерья не могла заснуть до утра. Голова ее была какой-то мутной, в ней, как мухи, жужжали какие-то шальные мысли, она металась, на минуту забывалась тяжелым сном, но тут же просыпалась в холодном поту от каких-то ужасов, преследовавших ее всю ночь. Ох, и не к добру это. Да еще и огромная полная, как масляничный блин, Луна, как назло, уставилась в окно, да так, что занавеска не могла скрыть ее сияющий и какой-то зловещий вид. Она смотрела на Лукерью с глубокой и молчаливой укоризной, и это доводило ее до лихорадки. Не знаю, как я переживу эту ночь? А если уж переживу, то утром обязательно в церковь, покаюсь во всем, а книгу выброшу в реку вместе с сундуком! Прости меня, Господи! Только под утро ее сознание отключилось. Проснулась она уже в обед. Голова гудела и отказывалась что-либо соображать. Тут она вспомнила все, что ей привиделось ночью, но день был настолько светлый и солнечный, что смог легко прогнать все мрачные мысли и подумать о жизни. Лукерья села на скамейку у дома и задумалась. Крепко задумалась. Как она жила раньше и как живет сейчас. Хоть и тяжко ей было одной с внучкой, да вроде весело вдвоем, друг друга поддерживали, подолгу говорили, пахали землю, сеяли, готовили нехитрую еду. Понятно, что веселья было мало, но ведь жили – не тужили, как могли. И, как напасть, эта проклятая Тень! Спасибо тебе, бабушка моя-колдунья за наследство! И славу дурную о себе оставила, и мне такое наследство, что не дай Бог! Люди до сих пор косятся, обходят хату стороной. Слава Богу, Фросюшка выросла большая, теперь уже замужняя, даст Бог, и детки скоро пойдут… Ничего теперь меня в этой жизни не держит. И никто. Зачем живу, для кого? А сколько всего натворила за последнее время! Нет мне пощады! И все зависть человеческая, все мало, мало! Ну жили бы по-прежнему, и ничего бы не случилось, ни убийств, ни краж, ни вранья, ни колдовства. Эх, и зачем я отрыла этот сундук…? Стоял себе, есть не просил… Да что уж теперь? Да, надо идти покаяться. Перед людьми не буду – заклюют внучку. А вот перед Богом надо, может, и простит, и примет как-нибудь…Хотя, как меня принять-то можно с такими грехами? Ладно, будь, что будет!

Лукерья долго собиралась, надела на себя все самое лучшее, и направилась в церковь. Церковь находилась от хаты не так уж и далеко, всего-то в 3 верстах. Погода была хорошая, осень уже позолотила березы, да клены – красота! Воздух был прозрачным, звенящим и теплым. Лукерья вошла в церковь, освятив себя тройным крестом на пороге. Внутри было прохладно и пахло ладаном и сыростью. Свечи тускло горели в потемках, высвечивая нескольких прихожан и темные укоризненные лики старых икон. Лукерья поставила свечку, встала на колени и стала истово креститься, что-то горячо нашептывая сухими губами.

Уездный полицмейстер Иван Галушко был статным мужчиной высокого роста, с закрученными кверху усами, тонкими губами и острыми серыми глазами-щелочками. Они как будто прошивали человека насквозь. Его побаивались и прожженные преступники, и простые смертные. Один его взгляд поверх орлиного носа наводил ужас на собеседника, особенно если он, все-таки, чувствовал за собой какую ни наесть вину. Недаром самые важные и запутанные дела в уезде доверяли только ему. Вот и в этот раз дело «о языках», как его успели окрестить в полиции, естественно, досталось Галушке. Как всегда, тщательно и внимательно подошел Иван к его изучению, не одну бессонную ночь провел, пытаясь разгадать замысел преступника, проникнуть в его мозг, душу. И вот, наконец, следы привели его в Мокерово. Странно, что за тайна может крыться в этой деревеньке в несколько домов? Иван вошел в раж, как борзая в преследовании зайца. Его ноздри раздувались в предвкушении жертвы. Он чувствовал ее кожей, он знал – она где-то здесь! Обойдя все дома и побеседовав с их жителями, он начинал уже ощущать раздражение от того, что цель рядом, а в руки не дается. Его аж свербило. Никто из жителей деревень не подходил под описание убивца, а его чутье подсказывало, что они действительно, не имеют отношения к этому преступлению. И, самое главное, он точно понимал, что они что-то недоговаривают. Ну, не верил он им! Местные крестьяне явно что-то знали, но прятали глаза и отмалчивались. Эх, народишко! Их пытаешься спасти, возможно, от неминуемой гибели, а они… Неблагодарные люди! В последней хате, которая чуть ли не жила в лесу, никого не оказалось. Люди сказывали, что живет тут бабка Лукерья с внучкой. И где ж они могут быть? Иван решил не уходить из деревни, пока не доведет дело до конца! А тем временем, по кровавому следу пустили собаку. Но след обрывался на входе в деревню, в аккурат неподалеку от избы Лукерьи. Хотя, конечно, преступник из леса мог повернуть в сторону любой хаты. Решили пустить собаку по периметру деревни. И, когда, казалось, что следствие зашло в тупик, пес вдруг резко повернул в сторону обгорелой мельницы. Мельница эта построена была еще в начале прошлого века, когда там хозяйствовал Порфирий Охрименко с сыновьями. Сначала дела его шли в гору, да после Порфирий внезапно заболел, слег и умер. Мельница досталась сыновьям. Ох, и жадные были ребята. Передрались за нее, пытались продать, да в одну ночь сгорела она дотла. Кто поджог – никто так и не узнал. Да только ходили слухи, что это была бабка Лукерьи, Марта. В те времена она была она красавицей писаной. Все ребята в округе, да и городские тоже пытались свататься к ней. Куда там! Марта считала себя белой костью, потомком графьев Ковалевских, живших когда-то в этих краях. Так оно было или нет – кто ж его знает? Да только ходили слухи, что и братья Охрименко были по уши влюблены в Марту, но, когда она указала им от ворот поворот, пригрозили отомстить. И ведь исполнили свое обещание! Сначала пропала у нее лошадь, потом кто-то потравил кур. А, поскольку слава ходила о ней, как о колдунье (вспомнили бабку Лукерьи с ее сундуком?), то местные жители обходили ее дом стороной, откровенно побаивались. Выведала Марта, что это дело рук братьев-Охрименок, да и пообещала сжить их со свету. Не прошло и недели, как дотла сгорела мельница, а потом и сами братья потонули на реке во время рыбалки при полном штиле средь бела дня. Люди сказывали, что какая-то тень пролетела над ними, после чего лодка тотчас сама пошла ко дну. И, хоть братья были молоды и отлично плавали, вода сомкнулась у них над головами так быстро, как будто, кто-то тянул их за ноги, затащил в глубокий омут. Тела их так и не нашли, но только с тех пор еще пуще стали сторониться люди дома Марты. От кого и как появился у нее ребенок – никто не знал, да и не узнал никогда. Все только и твердили, что это могло быть только от какого-нибудь колдуна, а может, и от самого Дьявола! Ну да, ведь больше не от кого! Вот так и жили Марта с дочкой, одни, на окраине деревни, как отшельники. А мельница та тоже обрела нехорошую славу. Да и какая там уже мельница! Остов один обгоревший. Народ, во избежание неприятностей со стороны нечистой, стал обходить ее стороной и восстанавливать никто не решился.

Вот туда и повела собака-ищейка Ивана Галушко. Поначалу полицейские долго не хотели входить на мельницу, но приказ начальства не обсуждается – пришлось, трижды сплюнув через плечо и осенив себя святым крестом, начать копаться в обгоревших бревнах и каком-то старом хламе. Чудо, но очень скоро нашли сверток, завернутый в окровавленную тряпицу. А в ней… языки! Да, да, те самые, недостающие. Только один никак не поддавался опознанию, ибо был он размером огромным и не похож на человеческий. Ладно, разберемся в участке, кто ж это был таким болтливым, что не уберег такое чудо. Теперь срочно нужно найти Лукерью и ее внучку. Дома она так и не появилась. Неужто подалась в бега? Или в городе? Сказали, что внучка ее теперь живет там. А может, в церкви? Решили искать по порядку. Сначала церковь, потом домой к внучке. Добрались до церкви, перекрестившись, вошли. Никого. Ан нет, в правом темном углу, на коленях перед иконой Божьей матери стояла какая-то бабка. Иван тихонько подошел сзади, заглянул в глаза молящейся.

– Христос спаси тебя, заблудшая душа! Все ли грехи замолила, Лукерья? – с этими словами Лукерья обернулась, глаза ее широко открылись, и в них отразился такой ужас, будто увидела она перед собой не полицмейстера, а самого Сатану! Она открыла рот, силясь что-то сказать, попыталась встать с колен, да в тот же момент плашмя грохнулась об пол всем телом. Иван было попытался уберечь ее от падения, да был неловок, и Лукерья осталась недвижно лежать на черном деревянном церковном полу, отполированным прихожанами, перед иконой Святой Богородицы, которая жалостливо взглянула на нее и тут же отвернулась к своему дитятку. Галушко пощупал пульс Лукерьи и перекрестился. Преставилась. Сердце не выдержало тяжести грехов.

– Вот и нет больше ведьмы! – отчитался Галушко перед начальством, а оно, в свою очередь, поспешило успокоить жителей Орловского уезда. Люди пороптали немного, пошумели, обсудили все случившиеся и возможные последствия, и понемногу успокоились. Вы спросите, а что же Ефросинья? Да, в первое время ей действительно было нелегко выносить проклятия не особо образованной части уезда, да ничего, слава Богу, все постепенно улеглось. Тем более, что в городе слухи и разрастаются быстрее, и забываются тоже – их всегда можно заменить более свежими. Фрося очень тяжело пережила смерть любимой бабушки. Она все поняла – и значение языков, и то, зачем бабушка направилась в церковь, кою не очень-то жаловала при жизни. Она хотела покончить со своим прошлым и забыть его навсегда. Но было уже поздно – божья рука возмездия настала ее прямо в храме. Церковь даже не стала ее отпевать – побоялись людского гнева. И похоронила Фрося с мужем Лукерью темной ночью у той самой мельницы, подальше от глаз людских, чтоб никто не видел. Поставили простенький деревянный крест. Ни имени, ни дат жизни. Народ ее не простил. Фрося долго думала, что же делать со злополучным сундуком? Несколько раз порывалась она приехать, да открыть его, но каждый раз дикий страх охватывал ее до дрожи в коленях, когда вспоминала она Тень и ее проделки. Муж ничего не знал, да и незачем ему. К тому же она уже носила в себе его ребенка, и вот-вот должна была родить. Они по-прежнему дружили с Женькой Мальчуковой несмотря на то, что Женя с супругом Иваном жили в деревне. Не раз порывалась Фрося рассказать подруге про Тень, но все время останавливалась, боясь, что это может каким-то образом навредить им обеим, и, не дай Бог, и их семьям.

Шли годы. В семье Мальчуковых родилось двое: девочка Лида и мальчик Александр. У Фроси – дочь Ксения. Взрослые все реже встречались друг с другом. Да, может, и было бы все хорошо, если бы Степан, муж Ефросиньи не стал частенько закладывать за воротник. Не скажу, что Женин Иван был трезвенником, нет. Его даже назначили помощником милиции и выдали наган. Чтобы, значит, следил за порядком в деревне, а то милиции после небезызвестной Революции стало некогда ездить по деревням и наводить там порядок. А однажды, когда Евгения ждала мужа с очередного «задания», кобыла привезла подводу одна, без бравого всадника.

– Господи, Царица небесная! – всплеснула руками Евгения. – Да куды ж ты дела Ваню-то? Али свалился с телеги? – Она развернула подводу и направилась искать своего стража порядка. Слава Богу, неподалеку она обнаружила Ивана, мирно храпящего в канаве. Благо, мужичок он был хлипкий, так что жилистая Евгения мигом закинула его на подводу и отвезла восвояси. В другой раз Иван хоть и привез себя домой сам, да не досчитался нагана. А это было пострашнее Сатаны! Революционная власть за это могла и шлепнуть сгоряча. Тогда долго не разбирались. Однако глаз у Евгении был острый, и до темна она-таки, нашла наган, валявшийся прямо на дороге, благо никто его не заметил. Получил тогда Иван от нее по первое число. С тех пор наган оставался дома, в синей железной коробке из-под подаренного кем-то монпансье. Деньги тоже выдавались мужу чуть ни под расписку. Ругала она его, конечно, не зло, чисто для проформы, как и положено деревенской жене. Все ж-таки, мужик он был справный работящий. Дети их росли красивыми и умными, учились хорошо. Проблема была одна – есть было нечего. После продразверсток и раскулачиваний кого попало, жить стало совсем туго. Приходилось работать в колхозе за копейки и трудодни, да зарплата мужа кое как выручала. Хуже еще не было никогда.

Зато житье Ефросиньи было куда лучше. Все ж-таки, своя хлебопекарня. Хоть и небольшая, но спросом пользовалась, так что, в доме водился и хлеб, и денежки. Фрося, как могла пыталась поддержать свою подругу, да вот только Степан этого не одобрял, равно, как и его родители.

– Куда ты опять поволокла хлеб? Я что, его рожаю, что ли?

–Так Женечке, да детишкам ее. Голодают ведь, родимые. Как не помочь?

– А так! Пусть сами зарабатывают. А то вишь, моду взяла – соседей кормить! Иван-то как заделался милиционером, ходит теперь с наганом! И что, я должен теперича ему хлеб бесплатно давать, кормить его из ложечки? Да кто он такой! Деревенщина! Пущай выкручиваются сами, как могут. Времена нынче такие: человек человеку – волк! Кстати, не забывай: волка ноги кормят, а лису хвост бережет.

– Не по-христиански это, Степа! Господь Бог велел делиться с обездоленными.

– Не знаю, с кем там он велел делиться, а только ни с кем я делиться не собираюсь. У самого семья, ребенок. Да и родителей кормить надо. И клиентов у нас нонче не прорва, а все твоя бабуля-колдунья, спасибо ей за славу худую! – он издевательски поклонился в пояс.

– Ну, при чем тут бабушка? Ну, запуталась она, добра хотела, получилось так…

– Получилось, получилось… Раньше думать надо было. Вы с ней два сапога пара, да оба левые!

– Чем же я виновато-то?

– Так яблокочко от яблони… Иди уже с глаз моих долой к своей Женьке, корми там их. Можешь и сама там оставаться, никто плакать не будет! – с этими совами Степан налил себе из графина полный лафитник водки, выпил залпом и потянулся к крепкому соленому огурчику. Фрося, пряча слезы, собрала в котомку нехитрую снедь и побежала к подруге – подкормить ребятишек. У Евгении они долго говорили за свое житье-бытье, жаловались друг другу на мужей, да со слезами вспоминали детство свое. Хоть и бедное, да веселое и беззаботное. Женя, хоть и была подругой, да ни разу не обмолвилась и не укорила Фросю за ее бабулю, тактично старалась не задевать эту больную тему. Захочет, когда – сама расскажет. Но Фрося молчала. Ах, кто бы знал, какой ценой достается ей это молчание! И как хотела она не раз все поведать подруге своей закадычной! Но…нельзя. Пока нельзя.

А между тем, Степан все глубже тонул в водке, становился все раздражительнее и злее, временами даже поколачивал Фросю. Так, для порядку. Доставалось и Ксении. Дочка росла хорошей, работящей девочкой, дружила с Лидой Мальчуковой, когда встречались. И, главное, непонятно, в кого – тоже, как и Лида с Сашей, удалась редкой красавицей.

Однажды вечером, Фрося, как всегда, готовила сытный ужин и ждала возвращения мужа из лавки, в которой теперь работали наемные рабочие. Фросю Степан туда просто не допускал, мол, твое дело теперь щи варить, да за дочкой смотреть, Степан ввалился домой в полнейший хлам, да еще и с какой-то девицей. Девица была сильно размалевана и тоже сильно подшафе.

Фрося раскрыла рот от удивления, а Степан с порога прорычал:

– Так, ведьма, убирайся отсюда со своим подкидышем! Мы теперь здесь вдвоем с Клавкой жить будем!