Дела закулисные: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он уселся напротив Тонды и тоже уперся локтем в стол, сцепил замком свои пальцы с его пальцами и начал пригибать руку Тонды с такой силой, что на лбу у него вздулись жилы, но рука Тонды даже не шелохнулась. Она возвышалась над столом, подобно скалам Чешского Рая с не забранных в рамы картин Лади, зато Ладя притомился, как альпинист, слишком долго цеплявшийся за выемку скалы при подъеме, и лапа его стала медленно, но верно крениться в сторону, прямо противоположную той, куда были устремлены его сила и воля.

— Держись за канат, сейчас будет спуск, — скомандовал Тонда и одним рывком с такой мощью вжал руку Лади в столешницу, что можно было бы не удивляться, если б через миллионы и миллионы лет некий новоявленный Барранд обнаружил, подобно трилобиту, отпечаток на окаменевшей доске. Но Тонда его руку поднял и дружески похлопал по плечу, после чего, получив свои три кружки, раздумчиво прикончил одну за другой и, оглядевшись вокруг, промолвил:

— Значится, так. Поиграли в детские игрушки, теперь можно переходить к делу. Кто следующий?

Желающих оказалось сразу двое. Первым вызвался детина метров эдак двух росточком, с лапищами под стать китовым плавникам. Он похвалялся, будто когда-то ходил в штангистах тяжелого веса, и поставил сто крон против ста крон Тонды. Нашлись и еще такие, кто поставил. Но через пять минут двухметровый мужик оказался побежденным, вылез из-за стола и, с явной досадой выдув свое пиво, испарился из харчевни, как испаряется дух огуречного рассола. На улице бывший штангист остановился и долго разглядывал свою правую руку, словно это была вовсе не его родная рука, а новенький протез. Между тем на его место уже влез другой бойцовский петушок. Это был раздобревший мясник со Староместского рынка, уговоривший Тонду принять на кон вместо денег два кило сырой вырезки. Он боролся доблестно, будто валил быка на бойне, но, увы, Тонда отвоевывал сантиметр за сантиметром и в конце концов прижал к столешнице профессиональную мясницкую руку. Все кричали «Ура!», как на первомайской демонстрации, а Тонда, протянув упакованную в вощеную бумагу вырезку официантке, сказал: «Тащи на кухню, Амалька, да скажи, чтоб нам изобразили роскошные бифштексы по-татарски и к ним не меньше корыта поджаренных хлебцев с чесноком!»

У мясника, как ни странно, душа оказалась спортивной, и свое поражение он перенес мужественно. Он лишь недоверчиво разглядывал Тонду, фигура которого никак не соответствовала столь чудовищной, но тщательно утаиваемой силе. Мясник то и дело одобрительно повторял: «Ну, скажу я вам, и молоток же он. Ну, скажу я вам, шляпу перед ним долой!»

Когда компания подобрала горы хлебцев с чесноком и холмы бифштексов по-татарски, Тонда окинул тяжелым взглядом харчевню и воскликнул:

— Неужели не найдется стоящего парня, который попробовал бы одолеть меня? И вы отдадите меня на растерзание не имеющей выхода энергии, возникшей во мне от пива и бифштексов?

Никто не отозвался, хотя взгляд Тонды цеплялся за каждого из сидящих. Тонда изучал их лица, как Эркюль Пуаро, только что явившийся на место преступления. Кто-то, не выдержав взгляда, конфузливо прятал нос в пивную кружку, другие в замешательстве громко делали заказы официантам, пока наконец дерзкий, изучающий взгляд Тонды не добрался до последней, если не сказать самой последней, особы — до маленького, хрупкого Франтишека и не остановился на нем с внезапно вспыхнувшей надеждой и вожделением:

— Ну а ты, малый? Не желаешь попытать счастья?

Подчиняясь первому властному импульсу, Франтишек вывернул голову, тщетно высматривая, к кому относится этот призыв, но, когда наконец до него дошло, обреченно вернул ее в исходное положение, с некоторой робостью, но все же сопротивляясь укоризненным взглядам Тонды.

— Я?.. — переспросил он.

— Ты, ты… Даю сорок пять градусов форы, — ответствовал Тонда ободряюще, открыв в ласковой улыбке два ряда крепких белых зубов, которыми запросто перекусывал цепочку карманных часов.

— Что ж, ладно, — вздохнул Франтишек, который вообще не мог никому ни в чем отказать, а тем более Тонде Локитеку, подчинив ему себя с первого же дня знакомства.

Франтишек перебрался на противоположную сторону стола, уперся локтем в стол, как это делали Тонда и его соперники, переплел свои тонкие пальцы, почти утонувшие в его лапище, с его пальцами и привел руку в боевую готовность. Лишь половина прямого угла оставалась Тонде, чтобы удержаться в славном звании силача милостью божьей. Ни у кого не было ни малейшего сомнения в исходе действа, да и Франтишек не строил никаких иллюзий относительно собственных шансов на успех, однако готов был выложиться до предела, лишь бы не остаться должником своего друга и учителя.

— Ну, кто ставит на меня? — громко выкрикивал Тонда и с едва заметным усилием тянул руку Франтишека миллиметр за миллиметром вверх. Или, может, вы мне не доверяете?

В ответ на его слова на стол посыпался дождичек десятикроновок и двадцатикроновок и даже легла одна зеленая стокроновая купюра. Банк держал Ладя Кржиж, которому достаточно было лишь единожды глянуть на участника пари, чтобы навсегда запомнить, кто и сколько поставил. Впрочем, ставили только чужие, монты дали задний ход и лишь ободряли Франтишека возгласами вроде: «Не дрейфь!» и «Всыпь ему по первое число!» — ибо болеть следует за слабейших.

Подобные выкрики действовали на Франтишека, как бальзам на раны. Еще никто в жизни за него не болел, еще никогда в жизни он не был в центре внимания таких интересных и сильных парней. Все его прежние схватки и бои были мизерны и ничтожны, и потому Франтишек вложил в эту дуэль всю душу и всю силу без остатка. Он истово отжимал руку Тонды, словно ставкой была жизнь, и — о чудо! — рука Тонды замерла, остановив свое продвижение, качнулась и сначала почти неуловимо, а потом все явственней и явственней стала терять завоеванные миллиметры.

— Вот это да! Вот это дела! — орали монты. — Не сказать, что такой уж силач, но стоит троих! Жми, Франтишек, не давай ему продыху!

Перед глазами Франтишека уже крутились огненные колеса, в голове взрывались фейерверки, спину пронизывала боль, словно это его, а вовсе не Иисуса Христа приколачивали к кресту. Но прежде чем он рухнул в муках, сознание его успело зафиксировать оглушительные вопли восторга. Франтишек покинул отверстые врата вечности, в которые уже стучался, пришел в себя, глянул — и не поверил своим глазам: медвежья лапа Тонды, опрокинутая и покоренная его ручкой, похожей на ручонку маленького Моцарта, которому в детстве не раз приходилось помогать ей своим носом, столь мал был ее предел, — лапа Тонды, побежденная и беззащитная, лежала на столе. Над ней склонилась его голова, склонилась как над неким незнакомым и загадочным предметом. А Ладя Кржиж тем временем сгребал ставки и выплачивал выигрыш единственному игроку, который осмелился поставить на Франтишека, — старому подслеповатому церковному служке из Тынского храма, состоящему сторожем при гробнице Тихо де Браге.

— Во, где все это у меня сидит! — заявил Тонда смятенному и взволнованному обществу и резанул ребром ладони по тому месту, куда устремлял свой меч кат Мыдларж во время казни чешских дворян-оппозиционеров. — Ладно, я пошел… — сказал он, явно разочарованный и обозленный столь неожиданным и унизительным поражением, и, поднявшись, двинулся к двери.

Вслед за ним поднялись почти все монты. Ладя Кржиж заплатил по счету за себя и за Тонду, схватил Франтишека за плечо и молвил тоном, не терпящим возражения:

— Давай двигай!

Говоря честно, у Франтишека такое обращение особого энтузиазма не вызвало. Разве так обращаются с победителями! Но привычка — это железная рубаха, и он послушно поплелся вслед за остальными.

Однако прохладный ночной воздух быстро остудил его увенчанное еще свеженькими лаврами потное чело. Законную гордость победителя сменили тоска и сомнения. Уж не оскорбил ли и не унизил он своего лучшего друга, если не брать в расчет обстоятельство, что Тонда был его другом всего-навсего один вечер. Франтишек нагнал Локитека, шагавшего во главе дружины монтов подобно королю, идущему домой после триумфальной победы. Это казалось странным, принимая во внимание факт его позорного поражения. Итак, Франтишек догнал Тонду и мягко тронул за руку. Тонда, чуть повернув голову, бросил ему через плечо: «Погоди, сейчас поговорим, только отойдем подальше!»

Они пересекли Староместскую площадь, уже безлюдную в эту ночную пору, вышли на Капровку и лишь там, где пересекались улицы Капрова, Майслова и Урадницы, остановились. Бронзовый Франц Кафка строго взирал на них. И Ладя Кржиж, сунув руку в карман, выгреб оттуда скомканные купюры.

— Значится, так, тут около трех сотенных, объявил он, — по стольнику на брата, — и протянул одну стокроновку Тонде, одну Франтишеку и одну, поплевав на счастье, сунул обратно в карман.

— Получай свой гонорар, — сказал Локитек изумленному Франтишеку и дружелюбно похлопал его по спине. — Ты, браток, его честно заработал. Сыграл, что твой Гарри Купер, упокой господи его душу грешную! Теперь мы с тобой начнем грести деньгу лопатой! Ну, давай, давай, ступай себе с богом, двигай домой да выспись, чтоб завтра опять был в форме.

И, подняв лицо к звездам, захохотал.

Так петух своим «кукареку» оповещает мир о том, что на своей навозной куче хозяин он, и никто иной.

Глава третья

НАШИ СПЕСИВЦЫ