Дела закулисные: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ И ЕГО ПОВЕСТИ

Ярослав Чейка (род. 1943) — известный, признанный широкими читательскими кругами поэт, прозаик и драматург. Многие его произведения отмечены наградами: поэтические сборники «Сентиментальная любовь» (1979) и «По секрету всему свету» (1980) — премией Иржи Волькера; «Книга жалоб и предложений» (1981) — первой премией на общегосударственном конкурсе; «Карманный свод законов, фраз и параграфов» (1983) — премией Союза чешских писателей.

После окончания средней школы Ярослав Чейка пошел на стройку чернорабочим. Был проектировщиком, монтировал декорации в театре, писал пьесы и ставил их в молодежном клубе. Окончил Высшее техническое училище в Праге, сменил несколько профессий. В семидесятые годы активно участвовал в деятельности Союза социалистической молодежи. Позже работал главным редактором еженедельника «Творба» («Творчество»).

Повесть «Дела закулисные» (дословное название «Кулисаки» — так называют в Чехии рабочих сцены) — первое крупное произведение Ярослава Чейки в прозе, первая серьезная заявка в чешской литературе на исповедь определенной части молодого поколения шестидесятых-семидесятых годов, периода политического кризиса. Действие происходит в некоем вымышленном пражском театре. Сцена! Артисты! Калейдоскоп театральных постановок, пыль кулис, рабочие сцены — «кулисаки» — и среди них герой повествования, юный Франтишек Махачек, которого не приняли в институт по причине мелкобуржуазного происхождения. Казалось бы, тема в литературе отнюдь не новая. Однако речь в повести идет не только и не столько о театральной жизни. Нет. Театр лишь фон, на котором автор живописует этические и социальные проблемы и испытания, захлестнувшие общество, а главное молодежь, в те нелегкие шестидесятые-семидесятые. В трудные времена, когда рядом с извечным вопросом «Быть или не быть?» возник еще один: «С кем быть?»… Он-то и представляется главной темой повести. Само время, метания молодого поколения, становление характеров подвигли автора, дали ему импульс и право на ответственную, первую (среди произведений, вышедших в свет в самой Чехословакии) попытку выступить от имени этого поколения, которое училось плавать, подхваченное бурными волнами событий…

При всем при том «Дела закулисные» — книга добрая и веселая. Она захватывает читателя динамикой повествования, заставляет смеяться над ситуациями, порой довольно фривольными, в которые попадают герои. Но за юмористическими коллизиями, за лихим театральным сленгом не остается незамеченной глубокая эрудиция автора, серьезное его отношение к трудному, переломному времени, к счастью, без морализаторства.

С улыбкой понимания наблюдает Ярослав Чейка за своими героями, отделяющими зерна от плевел. Людям разумным — говорит он своей повестью — невозможно навязать готовые убеждения, каждый ищет и проходит собственный путь к правде.

Переводчик

ДЕЛА ЗА КУЛИСНЫЕ

Глава первая

ПРЕЛЮДИЯ СЛАВЫ

Франтишек Махачек, если верить анкетным данным, происходил из рабочей семьи, «рос в нормальной обстановке и был воспитан в любви к своему отечеству». Так по крайней мере он указывал в автобиографии, оригинал которой заботливо хранил, добавлял по мере надобности все новые и новые подробности и тем самым выстраивал в упорядоченный лад свою не слишком долгую, но тем не менее пеструю жизнь.

На самом же деле папаша Франтишека числился в «бывших», а матушка, начав дамской портнихой и положив десяток лет жизни на чужие туалеты, в сорок пятом смогла наконец открыть собственный магазинчик — естественно, не без ощутимой папашиной финансовой поддержки. Готового платья после войны не хватало, качественных тканей тем более, и потому даже ее барахло раскупали, словно это были медовые пряники.

Но не прошло и пяти лет, как матушка лишилась и своего магазинчика, и мастерской. Их съел кооператив «Модева». Матушка пережила крах настолько тяжело, что навсегда порвала отношения со своей младшей сестрой Аничкой, которая опозорила это распрекрасное семейство почтенных ремесленников тем, что подалась к коммунистам. Позже Аничка сделала головокружительную карьеру, став не только заведующей ОТК, но и председателем завкома профсоюзов.

Папаша презрительно называл ее «Анной Пролетаркой», и если раз в сто лет — на турецкую пасху — о ней заходила речь, то сразу же поспешал к холодильнику, чтобы смыть добрым глотком пльзеньского пива гадкий привкус во рту.

По причинам, указанным выше, и еще потому, что Франтишеков папаша после денежной реформы пятьдесят третьего года лишился последних сбережений, зашитых в мочальный матрац, он не пожелал «ишачить на коммунистов» и выклянчил себе инвалидную пенсию, ссылаясь на расширение вен, заработанное на службе у фирмы «Вольф и Шлем», и потому как матушка, также не лишенная чувства собственного достоинства, не позволяла себе обращаться за помощью к родственничкам, причин для скандалов в семействе Махачеков было более чем достаточно. Деньги, как известно, портят людей, а их недостаток портит настроение. Франтишеку в том возрасте, когда его однокашники уже натягивали на себя свои первые джинсы, приходилось носить в школу и в кино габардиновые брюки, перешитые из каких-то старых костюмов, заначенных папашей у фирмы еще до ухода на пенсию. А когда приятели Франтишека уже вкушали в ресторанах от своих первых порционных блюд, он питался кнедликами с яичницей прямо из кастрюльки, ибо в минуты особо яростных вспышек гнева матушка колотила тарелки, а на покупку новых, скажем прямо, денег не хватало.

Такова была «нормальная семейная обстановка», в которой рос Франтишек, а папашины проклятья типа: «Только война избавит нас от этой банды негодяев!» — должны были являть собой любовь к отечеству, в которой, как указывалось в автобиографии, воспитывался его сын.

Так и рос наш Франтишек, пригибаясь пониже, подобно горному стланику, и разнообразные политические течения и общественные мнения гнули и лепили его по своему образу и подобию. Франтишек научился жить тихо, не высовываться, старался по возможности никому не возражать, хотя втайне у него на все была своя точка зрения. К родителям он не испытывал ни любви, ни ненависти, но в своей любимой «Книге джунглей» он частенько обращал пытливый взор не только к Багире, Акеле и голенькому Маугли, но и к случайно обнаруженной им и спрятанной здесь фотографии изгнанной из семьи Анички, которой не знал и никогда в жизни не видел. На фото военных лет эта самая Анна Пролетарка была молодой и красивой девчонкой в купальнике (видимо, снималась где-то на городском пляже), и Франтишек обращался к ней как бы за поддержкой всякий раз, как ему казалось, что трудности переходного возраста уже вышли за пределы его терпения.

Свое будущее Франтишек представлял туманно. Правда, раз или два в жизни он возгорелся желанием вступить на лучезарное поприще служителя муз, но это было еще в те школьные годы, когда на экранах шли «Прелюдия славы» и «Зов судьбы», а несколько позже — биографический фильм «Миколаш Алеш»[1]. Увы, очень быстро выяснилось, что у Франтишека полностью отсутствует музыкальный слух, да и талантов к изобразительному искусству тоже не густо.

Из девятого класса Франтишек пошел в гимназию, потому что того желали родители, а перед окончанием гимназии подал заявление в экономический институт, ибо таково было решение папаши. «Окончишь институт и сможешь зацепиться в международной торговле, — заявил папаша в решающий момент. — Попадешь в какую-нибудь международную организацию, разок-другой съездишь за границу, а когда пошлют на Запад, там и останешься. Заживешь себе райской жизнью. Самое выгодное дело — конфекция. Намотай себе на ус: черномазые не станут бегать всю жизнь в чем мать родила, а сами пока что шить не умеют. Твое место и твоя судьба — там. Заведешь автомобиль, купишь виллу во Флориде, а нам с мамой подкинешь доллар-другой на похороны. От этих, — сказал он и сделал неопределенный жест, от этих всего можно ожидать, еще бросят в яму под забором, как самоубийц!»

Необходимо заметить, что родители Франтишека были отнюдь не молоды, единственный сын появился на свет после десятилетнего супружества, заключенного на самом рубеже среднего возраста, и потому их мысли все чаще обращались к последним, несуетным заботам. По причине того, что в своей ненависти и полном неприятии существующего строя папаша проявлял большую последовательность, газет он не читал и потому чуть было не пропустил сгустившиеся в воздухе эпохальные события и дунувший было ветер новых надежд.

В августе 1965 года Франтишек поступил в гимназию «Над штольней», а в июне 1969 года уже сдавал экзамены на аттестат зрелости. На экзамене по произвольно избранному им самим предмету — а Франтишек предпочел историю — председатель комиссии, иначе говоря заместитель директора конкурирующей гимназии имени Яна Кеплера, поинтересовался, какую роль сыграли Габсбурги в чешской истории, чем нанес Франтишеку удар ниже пояса, поскольку сформулированного таким образом вопроса в экзаменационном вопроснике не было. Франтишек, однако, не посрамил чести своего второго полусреднего веса и, слегка наклонившись, словно боксер на ринге, выдал всю историю рода Габсбургов в сжатом виде. Начав с герцогов и эрцгерцогов, он прошелся по Рудольфу I, затронул раздел на испанскую и австрийскую ветви, не забыл Рудольфа II и его знаменитые коллекции, а также Фердинанда II и Белую гору, отметил Марию Терезию и прагматические реформы, кольнул Иосифа II и его так называемый просвещенный абсолютизм, а на десерт подал мексиканскую авантюру императора Максимилиана, завершив свой экскурс падением Австро-Венгерской монархии и Отто Габсбургом. Ошеломленный председатель экзаменационной комиссии вскричал: «Я полагаю, Махачек, вы пойдете на философский?!»

Но Франтишек, который не любил противоречить вышестоящим авторитетам и лгал лишь в случае крайней необходимости, на этот раз сказал правду: «Нет, пан профессор, я пойду на экономический».

Увы, все кончилось не философским и не экономическим, куда после выпускных поступал Франтишек, а театром; но тут необходимо сразу внести ясность — в театр его взяли не практикантом-актером, не помощником режиссера и даже не суфлером, ибо все эти должности требуют таланта или опыта, Франтишек же не имел ни того, ни другого, он стал монтировщиком декораций, или, как их называют в театре, монтом.

Случилось это вот как: весной 1968 года и до ушей Франтишекова папаши дошло наконец, что вокруг что-то происходит. В очереди за мясом пан Тихий, бывший владелец игорного зала «У желудя», шепнул ему, будто там, наверху, уже тянут из последнего и мелкие предприятия собираются вернуть частнику. Подобная возможность была на грани фантастики, но тем не менее папаша поверил. По зрелом размышлении он стал выделять из скромного семейного бюджета по сто крон в месяц на мультисервис, и в их двухкомнатной дейвицкой квартирке появился телевизор марки «Даяна». С его помощью папаша снова подключился к политической жизни (некогда он был членом Народной партии), не выходя, однако, за узкие рамки Муховой улицы и близлежащих питейных заведений. Теперь Махачек-старший, сидя за кружкой «Великопоповицкого козла» или «Пльзеньского Праздроя», произносил всякие-разные слова. Более того, однажды было замечено, что он, сидя за столом своей излюбленной пивной «В амбаре», грозит кулаком опущенным железным жалюзи на ее окнах и приговаривает: «Придется вам самим поднять эти решетки, не то заставим силой! И все дела!»

Эти слова определили судьбу Франтишека. Махачек-младший был обречен. В домкоме их порядком обветшавшего доходного дома нес службу некий пан Котятко, по совместительству юрисконсульт какого-то кооператива по использованию чердачных помещений под жилье. Сын бывшего владельца этого дома, он в том бурном шестьдесят восьмом исповедовал почти те же политические взгляды, что и Франтишеков папаша. Апрельские перемены, случившиеся без малого через год и вопреки всем прогнозам принесшие резкое изменение погоды, повергли пана Котятко в страшный шок и оглушили страхом. Подчиняясь инстинкту самосохранения, юрисконсульт Котятко настрочил письмо, хотя, естественно, его об этом никто не просил, и весьма оперативно отослал его в институт, куда поступал Франтишек. В письме в соответствии с истиной отмечалось, что Франтишек происходит из семьи классовых врагов, к чему он, д-р Котятко, от себя добавляет, что вышеуказанный абитуриент ни разу не продемонстрировал политической сознательности в той мере, чтобы рабочий класс мог ему доверять и дать в руки самое мощное оружие — образование.

Однако внезапно пробудившаяся и неумолимая бдительность и энтузиазм не спасли автора заявления от заслуженного вышибона с должности юрисконсульта, зато Франтишеку надежно перебили хребет. Было это, скажем прямо, не слишком справедливо, так как Франтишек против рабочего класса ничего не имел и, будь на то его воля, вывешивал бы Первого мая на окнах соответствующие лозунги, и не только в шестьдесят восьмом, но папаша, который в свое время запретил ему даже вступить в пионеры, этого ему просто-напросто не позволял. Франтишек, правда, хорошо учился, показывал отличные результаты на добровольных субботниках — «Даешь Прагу еще более прекрасную!», но этого сочли недостаточным для поступления в институт и вполне достаточным для монтировщика декораций, или, как принято говорить на театре, монта. Все, как видите, зависит от точки зрения.

— Что делать-то умеешь, парень? — гаркнул старший машинист сцены пан Кадержабек, к которому Франтишек явился первого сентября шестьдесят девятого, держа в руке газету с отчеркнутым карандашом объявлением. — Ну, скажем, держать баланс сможешь? — И, заметив полное непонимание в его взгляде, похлопал Франтишека по плечу. Это была первая рабочая рука, с которой тот пришел в соприкосновение. Приподняв шестиметровое полотнище, изображавшее стену мастерской с окном — декорацию из оперы Пуччини «Богема», бригадир показал на другой ее конец и сказал — Давай, друг, правой приподними, левой поддерживай и двинули вперед!

И они двинули вперед.

Но едва они выбрались из кармана — длинного коридора, соединявшего закулисье с примыкающей к нему специальной театральной автостоянкой, — легкий, скорее еще летний, нежели осенний, ветерок уперся в высокое полотнище, перевернул стену мастерской из оперы «Богема» вместе с окном, будто страничку любовных виршей, и Франтишек, вцепившийся клещом в ее край, взлетел следом за ней на воздух. Впрочем, земного притяжения ему перехитрить не удалось, так что в конце концов он приземлился на тонком разрисованном полотнище, не способном смягчить твердости тротуара.

[1] Миколаш, Алеш (1852–1913) — чешский живописец и график. Сочетал традиции романтизма с декоративной стилизацией. — Здесь и далее примечания переводчика.