Коко Шанель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, персоны собрались известные. Композитор-авангардист Дариюс Мийо уже сотрудничал с Кокто в балете «Бык на крыше» (1920) и «Новобрачные на Эйфелевой башне» (1921). Главную женскую партию (чемпионку по теннису) танцевала Бронислава Нижинская — младшая сестра знаменитого Вацлава Нижинского. До революции она выступала в Мариинском театре, участвовала в «Русских сезонах» Дягилева, преподавала в собственной балетной школе, много и успешно работала в качестве хореографа. На момент постановки «Голубого экспресса» ей исполнилось 33 года. Кроме Нижинской в балете в заглавной партии (красавчика) танцевал Антон Долин. Настоящее имя этого англичанина — Сидни Фрэнсис Патрик Чиппенделл Хили-Кэй. Он учился у Нижинской, а с 1921 года танцевал в труппе Дягилева, который и поменял ему имя на русское. Лидия Соколова исполняла роль Жемчужины. Она танцевала у Дягилева с 1915 года. Второй муж Соколовой Леон Войцеховский (тоже выступавший в труппе Дягилева с 1915 года) исполнял роль игрока в гольф. Занавес был оформлен с помощью Пабло Пикассо — впрочем, он не рисовал ничего специально для этого балета. Театральный художник Александр Шервашидзе сделал копию с картины художника. Огромный задник (опускной занавес), десять на двенадцать метров к спектаклю «Голубой экспресс» — это не аутентичная работа Пикассо, а увеличенная копия его небольшой гуаши «Женщины, бегущие по пляжу», 1922 года. Копия была выполнена настолько точно и удачно, что Пикассо поставил на ней свою авторскую подпись. Начиная с 1917 по 1927 год Пикассо оформил для «Русских сезонов» шесть спектаклей.

Сюжет балета «Голубой экспресс» был довольно прост: обеспеченная публика приезжает на курорт, чтобы поразвлечься, на известном поезде «Le train bleu», реально курсировавшем в то время до Средиземноморья. Его персонажи — пловцы, теннисисты и атлеты, отдыхающие, принимающие солнечные ванные, влюбленные парочки и просто праздношатающаяся публика. Артисты во время спектакля имитировали игру в теннис, гимнастику и прочие пляжные спортивные развлечения. Скульптор Анри Лоран не просто до этого не создавал декораций для театра — он к тому же никогда не был на море. Позже Лоран увлекся кубизмом, что нашло свое отражение в декорациях к «Голубому экспрессу». А что же костюмы Шанель? Габриэль не стала ничего придумывать специально для сцены: она взяла настоящие спортивные костюмы, обувь, купальники. В качестве ткани использовалось ее любимое джерси, как нельзя лучше подходившее для воплощения ее идей. У «чемпионки по теннису» на голове красовалась белая повязка, и весь наряд (рубашка и юбка) тоже был белоснежным. «Игрока в гольф» Шанель нарядила в полосатый пуловер, из-под которого высовывались воротник рубашки и галстук. На ногах — твидовые брюки для гольфа и носки в полоску. «Красавчик» и «Жемчужина» были одеты в подобие купальников: трико из джерси и панталончики. Так же выглядели и остальные актеры, которых насчитывалось около тридцати человек. Габриэль не гналась за живописностью, а старалась одеть танцоров в реально существовавшую одежду. И разумеется, костюмы получились совсем не такими, как представляла себе Нижинская туалеты молодых мужчин и женщин, страстных любителей средиземноморских удовольствий и «Голубого экспресса», о роскоши которого ей прожужжали все уши. Премьера спектакля прошла 20 июня 1924 года в театре на Елисейских Полях. Успех был оглушительный: весь свет посчитал своим долгом побывать на представлении.

После «Голубого экспресса» Шанель еще несколько раз будет создавать костюмы для театра — правда, много позже не захочет рассказывать о своей работе. Почему-то этот период она вычеркнет если не полностью, то по большей части. Среди спектаклей, над которыми работала Шанель, — «Орфей» (1926). Премьера состоялась 5 июня в Театре искусств. Спектакль состоял из тринадцати коротких сцен и считался первой серьезной драматической работой Кокто, сочетавшей в себе комические и драматические элементы. Действие происходило в современной квартире, где зеркала и другие предметы играли роль символов. Кокто ввел в пьесу несколько придуманных им самим героев, в том числе Смерть, которую облачил в ярко-розовое вечернее платье. Именно над этим платьем работала Коко Шанель. В Париже «Орфей» шел две недели подряд и затем множество раз ставился другими театрами в самых разных странах. В 1929 году Габриэль создала костюмы муз в пьесе «Аполлон, предводитель муз» — туники, стянутые в трех местах мужскими «бабочками» известной фирмы Charvet (у нее покупал свои «бабочки» Артур Кейпел). Причем в первой постановке «Аполлона» в 1928 году Шанель не участвовала, Кокто ее пригласил переделать костюмы, когда спектакль ставили второй раз. Настоящим взлетом стала постановка «Царя Эдипа», в которой впервые участвовал Жан Маре. Именно на слушаниях, направленных на завершение труппы, сорокавосьмилетний Кокто впервые встретил двадцатичетырехлетнего Маре, начинающего актера из мастерской Шарля Дюллена. Кокто дал ему роль Хора, и для Маре это стало подлинным началом карьеры. «Я родился дважды, 5 декабря 1913 года и в тот день 1937 года, когда встретил Жана Кокто», — любил он говорить о своем наставнике, о своем Пигмалионе.

Спектакли начали идти 12 июля 1937 года в новом театре «Антуан» и длились три недели вместо одной запланированной. Критики приняли спектакль без восторга. Но «Царь Эдип» все же вызвал настоящий приступ любопытства, который спровоцировали Кокто и его подруга Шанель. Это представление раздражало и соблазняло одновременно. Сценическое устройство поражало: члены хора рассаживались в зале по обе стороны сцены. Жан Маре появлялся полуголый, окровавленный, в костюме, созданном Коко Шанель из полосок белой ткани, как у мумии, вызывал удивление, и это заставляло думать. Кокто вспоминал: «Зрелище было необычайной красоты, настолько необычной, однако, что некоторые зрители оставались бесчувственными или даже возмущенными. Зрители перешептывались, другие хихикали. Со своего пьедестала я сражался; я резко поворачивал голову к смеющимся и смотрел на них неподвижным глазом». Еще одна его постановка, «Рыцари круглого стола», состоялась 14 октября 1937 года, и вновь там играл Жан Маре, а костюмы создавала Шанель. Однако этот спектакль не снискал большой популярности, а про Маре газеты писали скупо: «Он красив. И всё». Тем не менее спектакль стоит упоминания, ведь над костюмом для Жана Маре работала не только Коко Шанель — панталоны актеру расписывал молодой стилист, которого звали Кристиан Диор.

Как-то раз уговаривая постановщика взять Шанель для создания костюмов в спектакле, Кокто сказал: «Коко Шанель снабжает меня роскошными материалами и бижутерией на многие тысячи франков». Конечно, его отношение к Габриэль нельзя считать исключительно меркантильным, но исключительно дружеским тоже назвать нельзя. Шанель оплачивала его счета в клинике, где он лечился от наркотической зависимости, а они были огромными, так как Кокто не считал нужным в чем-то себя ограничивать. Проходя лечение в течение зимы 1928/29 года, он написал ставшую впоследствии знаменитой книгу «Опиум», в которой рассказывал не столько о своей зависимости, сколько о друзьях и коллегах. Тогда Кокто так и не вылечился. Но кроме «Опиума» написал еще более культовое произведение «Ужасные дети», где также упоминаются его наркотические ощущения: за описанием самого опиума — «Газету развернули. В ней лежал, завернутый в китайскую бумагу того сорта, что рвется, как вата, темный комок величиной с кулак. Зарубка на нем зияла блестящей красноватой раной. Вообще же он был землистый, вроде трюфеля, и источал то аромат свежевыкопанного дерна, то крепкий запах лука и гераниевой эссенции» — следует описание ощущений опиомана: «Его тела больше не было. Он плыл по течению, почти обретя прежнее блаженство. Но внутренняя сухость, полное отсутствие слюны сжигали ему горло, язык, вызывали в сохранивших чувствительность участках кожи ощущение невыносимой шершавости… Удары его сердца передавались пружинам кровати, извлекали из них музыку. Его руки превращались в древесные сучья; кора их покрывалась набухшими жилами, солдаты крутились вокруг этих сучьев, и все повторялось снова и снова».

По большому счету Кокто не прилагал особых усилий, чтобы излечиться от этого пагубного, но постоянно спасавшего его от депрессии и даже вдохновлявшего пристрастия. Шанель использовала морфий — ее к этому приучила Мися, и тоже так никогда и не смогла избавиться от зависимости, страдая как от употребления морфия, так и от курения (курить она начала еще в Роялье, переехав к Бальзану). Сочувствуя Кокто и понимая его, Шанель, тем не менее, время от времени испытывала приступы раздражения из-за того, что он принимал ее помощь как должное, и отказывала ему в очередной просьбе о деньгах. К тому же Кокто был более популярен, чем ее друг Габриэль Реверди. Она считала это несправедливым, возведя творчество Реверди в настоящий культ: Шанель собирала его книги и рукописи, спонсировала издания и даже тайно давала деньги издателю, чтобы тот выплачивал Реверди гонорары. Однако взаимное влияние Кокто и Шанель на творчество и жизнь друг друга никогда ни одним из них не умалялось. Хотя с годами они отдалились, двадцатые-тридцатые навсегда остались яркими страницами в их биографиях.

В 1924 году Габриэль решила начать выпуск собственной линии косметики. Первая коллекция макияжа состояла из пудры и губной помады. Помада отличалась ярким, насыщенным цветом и стойкостью. Ей самой всегда нравился темно-красный цвет помады, поэтому по сей день именно эти оттенки красного превалируют в гамме цветов. Производство духов и косметики полностью взяли на себя братья Вертхаймеры. Так как они являлись владельцами косметической фирмы «Буржуа», у них были все технические возможности для производства и распространения данной продукции. В том же году Эрнест Бо создал для «Буржуа» духи «Мой парфюм», а в 1928 году ставший еще более популярным бренд «Вечер в Париже», особенно хорошо продававшийся в США. Однако, как упоминалось выше, успех Вертхаймеров не давал покоя Шанель, ведь к 1928 году под ее именем вышло три новых запаха. Gardenia (1925) была создана Эрнестом Бо и представляла собой сочетание «богатой цветочной палитры и благородной чистоты камелии». В 1926 году Эрнест Бо создал для Шанель Bois des Iles («Экзотическое дерево»), впервые используя древесные ароматы для женщин: аромат, навеянный образами дальних стран, завораживает нотами иланг-иланга и сандалового дерева. И наконец, Cuir de Russie («Русская кожа») 1927 года с нотками табака и кожи (парфюмер, конечно, Эрнест Бо). Отзывы на сей аромат самые разные: запах бритого мужчины, кирза, деготь, старая резина, выдержанный коньяк, дегтярное мыло и жженая деревяшка. Да, это были свое-образные духи!

В том же 1927 году Шанель выпустила коллекцию средств по уходу за кожей: тоники, кремы, лосьоны и мыло. Звездой линейки было жасминовое масло для лица и тела, которое, в отличие от своих масляных собратьев, не отличалось жирностью и тяжелым запахом. Прибыль росла как на дрожжах, но Габриэль получала лишь десять процентов от продаж и быстро посчитала это несправедливым, несмотря на то, что все расходы по изготовлению продукции несли Вертхаймеры. Начиная с 1928 года в штат компании взяли адвоката, который занимался исключительно урегулированием конфликтов с Шанель.

Несмотря на активную деловую жизнь, Габриэль успевала иногда отдыхать. В том же 1924 году в Монте-Карло ее познакомили с герцогом Вестминстерским. К тому моменту Габриэль исполнился 41 год, она пережила многое, но и добилась немалого. За ее плечами остались роман с Бальзаном, который фактически вытащил малышку Коко из вечной нужды и наскучившего Мулена; любовь всей жизни Кейпел, спонсировавший ее первые магазины и предоставивший для них первых богатых клиенток; краткое увлечение великим князем Дмитрием Павловичем, чьи связи помогли создать духи «Шанель № 5»; тягучий и выматывающий роман с Реверди, который помогал Габриэль писать ее знаменитые краткие изречения. И вот — очередной мужчина. Его влияние на жизнь Шанель будет весьма противоречивым, но проявит себя тоже ярко, хотя и неоднозначно.

Хью Ричарду Артуру Гросвенору, второму герцогу Вестминстерскому, в 1924 году было 45 лет — совсем небольшая разница с Коко. Зато в плане происхождения разница огромная. Род герцога очень древний, но, в отличие от многих, сохранивший как свой статус, так и свои финансы до сегодняшнего дня. Надо сказать, что имена его предков не отличались разнообразием — к ним лишь прибавлялись новые титулы. Первый баронет, сэр Ричард Гросвенор родился в 1585 году, а в 1622-м получил титул баронета, таким образом начав славную летопись Гросвеноров-Вестминстеров. Следующим отличился третий баронет (Томас Гросвенор): он перестроил родовой дом в Итоне, занялся добычей и продажей угля и свинца, в качестве приданого от жены получил земли, которые позже стали престижным кварталом Лондона. Четвертый баронет (Ричард Гросвенор) первым в семье начал разводить лошадей и участвовать в скачках, что начало приносить ощутимый доход практически сразу. Седьмой баронет (Ричард Гросвенор) сначала стал бароном, затем графом. Он расширил свои земельные владения, продолжал разводить лошадей, к тому же начал собирать коллекцию предметов искусства. Второй граф (Роберт Гросвенор) получил титул маркиза Вестминстерского, купил и полностью отремонтировал знаменитый Grosvenor House в Лондоне, перестроил Итон-холл; при нем семья стала одной из богатейших в Великобритании. Третий маркиз Вестминстерский (Хью Гросвенор) получил титул герцога и стал самым богатым человеком в Великобритании, его свадьбу почтила визитом сама королева Виктория. Он имел 15 детей, разница в возрасте между первым и последним составляла 39 лет. Второй герцог Вестминстерский (Хью Гросвенор, по прозвищу Бенни или Бендор) продолжил собирать коллекцию произведений искусств. В Итон-холле в первой половине ХХ века висели полотна Рубенса, Гойи, Рафаэля, Рембрандта и других гениальных художников.

Кроме искусства, Хью любил, как и его предки, лошадей и скачки. Для путешествий он имел два корабля, свой поезд и целый парк «роллс-ройсов». Второй герцог Вестминстерский был весьма активным и энергичным человеком. Отличаясь недюжинным ростом и силой, он воевал, занимался спортом и даже принял участие в Лондонской олимпиаде 1908 года. Однако его взгляды часто вызывали неоднозначную реакцию окружающих. В частности, он открыто симпатизировал фашистам, что самым непосредственным образом отразится на судьбе Коко Шанель. Несмотря на официальное осуждение фашистских взглядов, они в Великобритании имели немало последователей. В 1932 году это привело к образованию Британского союза фашистов, лидером которого являлся сэр Освальд Мосли, до поры до времени занимавший весьма высокие посты в правительстве. В 1936 году Мосли женился второй раз в Берлине, где почетным гостем на свадьбе был Адольф Гитлер. Его вторая жена также отличалась высоким происхождением и большой любовью к нацистам. В начале войны пара недолгое время провела в тюрьме в Лондоне, но благодаря заступничеству Черчилля супруги были выпущены на свободу, не лишившись своих финансов. Мосли умер в 1980 году, а его жена — в 2003-м. Жили они безбедно, переехав в итоге в Париж, и никогда не скрывали профашистских взглядов.

Высшее общество Великобритании тех времен часто присутствовало на приемах, которые организовывало посольство Германии, и симпатизировало Гитлеру. Эта часть герцогов, графов и маркизов выступала за мир между Великобританией и Германией, даже когда война была уже объявлена. Герцог Вестминстерский был среди активистов движения, являясь при этом ярым антисемитом (не все британские поклонники Гитлера недолюбливали евреев, но Хью Гросвенор относился к той части аристократии, которая активно пропагандировала все постулаты без исключения). Черчилль принадлежал к первой категории, хотя нельзя сказать, что он идеализировал Гитлера, но встретиться с ним, будучи в 1932 году в Германии, был не против. Единственным препятствием стала именно тема антисемитизма, которую Черчилль хотел исключить из повестки дня. Несмотря на взгляды герцога Вестминстерского, Черчилль считал его хорошим другом (они были знакомы с 1900 года) и на его похоронах сказал: «Это был глубокий мыслитель, обладавший редкими качествами — мудростью и здравомыслием. Я всегда высоко ценил его мнение». Любопытное изречение, учитывая суть мыслей герцога.

Продолжая рассказ о втором герцоге Вестминстерском, стоит упомянуть о его браках. Он был женат четыре раза. На первой жене — истинной красавице Констанс Эдвине Корнуоллис-Уэст — он женился в 1901 году. У них родилось трое детей, но единственный мальчик умер в возрасте пяти лет, что во многом пошатнуло их брак, несмотря на общие интересы (герцогиня была одной из двух женщин, принимавших участие в Лондонской олимпиаде 1908 года). Развелась пара в 1919 году, в результате Констанс получила самое большое на тот момент материальное обеспечение от бывшего мужа. Буквально на следующий год герцог женился вторично, на Вайолет Нельсон. Детей у них не было, пара развелась через шесть лет по причине постоянных измен Хью Гросвенора (Коко Шанель начала с ним встречаться за два года до развода). Третий брак герцог заключил в 1930 году: он женился на леди Линдсей, что и положило конец его связи с Габриэль. В качестве свидетеля на той свадьбе выступал Уинстон Черчилль. Впрочем, семейная жизнь и тут не задалась. Развод оформили в 1947 году, но пара стала жить раздельно задолго до официального оформления бумаг. В том же году герцог женился в четвертый раз — на Энн Салливан. В 1953 году пару пригласили на коронацию Елизаветы II, а буквально на следующий месяц герцог умер. Энн пережила его на 50 лет, и, несмотря на отсутствие детей, их брак можно считать самым счастливым из четырех.

Если посмотреть на фотографии жен герцога Вестминстерского, очевидно, что Коко Шанель не вписывалась в его идеал красоты ни внешне, ни внутренне. Она не была аристократкой в бог знает каком поколении, она не получила хорошего образования, не была высокой и статной, по возрасту практически не отличалась от самого герцога (первая жена была младше «Бендора» всего на три года, но и ему тогда исполнилось лишь 22; вторая жена была младше его уже на 12 лет — ей исполнилось 29, и это был ее второй брак; третья жена была младше Хью на 23 года, являясь ровесницей его старшей дочери, на момент заключения брака ей было 28 лет; четвертая жена была моложе герцога на 36 лет, ей исполнилось 32 года). Когда говорят о том, что, возможно, герцог хотел жениться на Шанель, то забывают обо всем вышенаписанном: он не женился на женщинах старше тридцати лет (их возраст слегка повышается, а его при этом растет в геометрической прогрессии), не женится на женщинах ниже его по положению в обществе (они, конечно, беднее самого богатого человека в Великобритании, но их отцы обладают высокими титулами и дают за ними неплохое приданое). Внешность жен и любовниц Хью Гросвенора также резко разнится с внешностью Габриэль. К тому же герцог не терял надежды получить в результате брака наследника мужского пола (по сей день титул в Великобритании наследуется по мужской линии). Шанель не обладала ни одним достоинством из вышеперечисленных, не говоря уже о последнем обстоятельстве, которым иногда оправдывают разводы герцога. Он был ловеласом, и этим все сказано: расставание с Шанель произошло только по этой причине, как, впрочем, и с другими женщинами — они просто не выдерживали многочисленных и совершенно не скрываемых адюльтеров Хью Гросвенора.

Знакомству Габриэль с герцогом Вестминстерским способствовала подруга Шанель — Вера Бейт. Роль Веры, как и герцога, в жизни Шанель будет весьма своеобразной, но до поры ровесница Коко, английская аристократка, выглядела вполне безвредно. Полное имя Веры — Вера Нина Акрайт. Благодаря второму браку своей матери, она считалась родственницей королевы Марии, жены Георга V. В 1929 году Вера второй раз вышла замуж за итальянца Альберто Ломбарди, члена Итальянской фашистской партии, весьма ценимого Муссолини. После свадьбы Вера вступила в ту же партию и переехала к мужу в Рим. Ее знакомство с Шанель началось задолго до этого. Еще в 1920 году Габриэль предложила Вере представлять ее Дом моды в Лондоне. Так как высшее общество Великобритании увлекалось спортом (все, включая женщин, считали престижным выезжать на охоту, выходить в море на яхтах, участвовать в спортивных соревнованиях), одежда Шанель как нельзя лучше подходила для нового женского хобби. Ранее спортивная женская одежда ставила на первое место красоту, а не удобство. И вот Шанель, которая со времен скачек у Бальзана весьма успешно шила подобные наряды, смогла прорваться и в высшее британское общество, куда прокладывать ей путь начал еще Кейпел. Вера успешно взялась за дело, представив Коко не только герцогу Вестминстерскому, но и принцу Уэльскому, а также другим высокопоставленным личностям. Деловое сотрудничество Веры и Габриэль закончилось в 1930 году, но дружба не прекращалась. Таким образом, случайно или нет, вокруг Шанель формировалось окружение, сочувствующее идеям фашизма, поэтому ее поведение во время войны уже не вызывает особого удивления.

Когда Вера вместе с Шанель отдыхала в Монте-Карло в 1924 году, их пригласил на свою яхту герцог Вестминстерский. Пару Габриэль составил великий князь Дмитрий Романов. С этого дня и началось активное ухаживание герцога за Коко Шанель. Стратегия у него была для всех дам одинаковая: он засыпал их дорогими подарками, дарил драгоценные камни, подкладывая их под подушку очередной красавицы, присылал с курьером свежие цветы и фрукты из всех концов света, где бы он ни находился. Менять тактику в отношении Габриэль герцог не стал. Любовные письма, доставлявшиеся из Лондона в Париж курьерами его милости, без конца сновавшими туда-сюда; цветы, срезанные в теплицах для гардений, в теплицах для орхидей Итон-холла; корзины фруктов, собранных самим герцогом в оранжереях, где в разгар зимы росли дыни, клубника и мандарины; шотландские лососи, только что выловленные, поручались специальным курьерам, путешествовавшим самолетом, что казалось экстравагантным, — после такой удивительной осады и была завоевана Габриэль. Однажды, не имея еще привилегии разделять с ней ложе, но желая, однако, устроить ей одну из любимых своих шуток, герцог спрятал на дне ящика с овощами шкатулку. В ней находился только один камень, но огромных размеров — необработанный изумруд. Шанель в долгу не оставалась. В свое время, чтобы подчеркнуть свою независимость, она вернула Кейпелу все деньги, вложенные им в ее бизнес, до сантима. Теперь она в ответ отправляла Хью Гросвенору подарки той же ценности — Коко могла себе позволить подобное. Однако герцог не отставал: ему хватало воображения и вполне доставало свободного времени.

Визиты герцога в Париж участились, а сюрпризы и проделки следовали друг за другом в ускоренном ритме. Как-то поздно вечером Жозеф открыл дверь гиганту, которого почти не было видно за грудой цветов. «Поставьте их сюда», — сказал он, но, когда стал давать чаевые, узнал герцога Вестминстерского, явившегося лично с продукцией своих теплиц. А однажды он пришел к ней в ателье запросто, не предупредив заранее, да еще привел с собой друга — принца Уэльского. Впрочем, подарки герцога всегда занимали достойное место в коллекции Коко Шанель, и она находила им применение. Например, колье из трех десятков изумрудов в оправе из бриллиантов было разобрано на части. Каждый изумруд в оправе теперь представлял собой отдельную брошь, некоторые из которых Шанель попросту передарила близким (такого рода подарки она часто делала первой жене Паласса и их дочери). Еще один подарок герцога, хранимый Габриэль, — золотой несессер с отделениями для сигарет, спичек, пилочки, пудры, помады и зеркала. В центре вещицы — монограмма Шанель, выполненная из платины и бриллиантов.

Неизвестно, насколько долго продлилась бы связь герцога и Коко Шанель, если бы не ее сопротивление в самом начале его ухаживаний и стойкое нежелание оставить работу ради пребывания с ним во время завязавшихся близких отношений. Что объединяло Габриэль с другими подругами герцога — это любовь к спорту, крепкое здоровье и жизненная активность. Он сразу избавлялся от любовниц, которых тошнило во время качки на корабле, которые не любили срываться с места в любой момент и ехать, куда укажет перст Хью Гросвенора (а он любил еще и менять курс корабля неожиданно посреди ночи, чтобы утром его гостья в недоумении разглядывала горизонт). Шанель моталась из Англии во Францию, не переставая следить за работой своего Дома моды, умудрялась при такой активной работе составлять компанию герцогу в его путешествиях, а после его развода в 1926 году вполне успешно развлекала многочисленных гостей Итон-холла.

На выходные там обычно собиралось около шестидесяти приглашенных, среди них были Уинстон Черчилль и его жена и другие высокопоставленные аристократы, близкие друзья герцога. Бальный зал, где начиная с 1886 года танцевали все герцоги, всегда был открыт и пол только что навощен. Достаточно было позвать местных оркестрантов в красных куртках и лакированных башмаках, и можно было танцевать. В некоторых случаях обеды проходили под музыку: либо органист при замке импровизировал на монументальном органе, либо артистов с немалыми издержками привозили из Лондона. Иногда это был чревовещатель, иногда комики, иногда актеры. Габриэль худо-бедно познакомилась с целым батальоном лакеев, которым командовал дворецкий, более важный, чем генерал, освоилась с галереями и анфиладой комнат, где она часто терялась, хотя со всей серьезностью изучила их план. Конечно, ее положение нельзя было сравнить с тем, которое она когда-то занимала в имении Бальзана. Во-первых, у нее уже появилась сноровка в управлении домами с прислугой, пусть и меньшего размера, в приеме гостей. Во-вторых, на нее уже не смотрели как на содержанку богатого мужчины. Финансы Шанель не могли конкурировать с состоянием герцога Вестминстерского, но многие его гости из высшего общества считали их весьма существенными. Тем не менее претендовать на роль герцогини ей не приходилось. Британское общество и сейчас с трудом воспринимает мезальянсы такого рода, а уж в те времена сие являлось совсем из ряда вон выходящим. Подтверждением стал третий брак герцога в 1930 году — в холостяках он обычно задерживался недолго.

Как обычно, влияние мужчины на Габриэль в основном касалось моды. Те годы, которые она провела с Хью Гросвенором, нашли четкое отражение в новинках, которую она создавала. Газеты писали, что никогда еще в ее коллекциях не видели столько курток мужского покроя, столько блуз и жилетов в широкую полоску, столько спортивного стиля пальто, столько костюмов и моделей, предназначенных для скачек. Габриэль переняла английскую привязанность к свитеру, но сумела пойти дальше, предложив носить с ним драгоценности, которые дамы из английского общества надели бы разве что с парадным туалетом. Поездки с герцогом в Шотландию вдохновили Габриэль на использование твида для женских костюмов — ранее эта ткань использовалась в основном для шитья мужской одежды. Но несмотря на внешний блеск этих лет, в жизни Шанель во время этого романа происходило многое, что их омрачало.

В 1925 году в Париже прошла очередная Всемирная международная выставка современных декоративных и промышленных искусств под лозунгом «Только новое, только простое и удобное». На ней впервые свои достижения демонстрировал СССР. Главную награду, Гран-при, неожиданно для всех получила коллекция платьев советского модельера Надежды Ламановой. Ламанова еще до революции являлась поставщиком императорского двора, а после стояла у истоков основания общесоюзного Дома моделей. Глядя на эскизы Ламановой и фото ее коллекции, можно смело проводить параллели с тем, что придумывала Шанель. И русские мотивы от великой княгини Марии Павловны перешли на ее модели в то же время, когда их активно начала использовать Ламанова в СССР. «Прямому покрою и прямой форме платьев как нельзя больше подходили полотнища рушников, а узоры, их обрамлявшие, ложились каймой вышивки подола. По логике построения, по эстетическому содержанию и по чувству национального колорита на Парижской выставке не было равных моделей», — писали о коллекции Ламановой. Интересна и другая параллель с Шанель: Ламанова тоже не умела рисовать, материя оживала под ее пальцами. Глядя на ткань, она уже в ее существе видела форму, в работе она была терпелива и в то же время строга и нетерпима. Так же как и Шанель, Ламанова работала с тканью непосредственно на модели, она драпировала на ней ткань, распускала и скалывала сотнями булавок. «Она отходит в сторону и внимательно смотрит на контур силуэта, на линии складок. Затем она опускается на колени. Она ищет и думает. Каково же ее удивление, когда актриса падает в обморок… она не любила пользоваться ножницами и рвала ткань на куски, прикалывая их в нужном направлении. Ее руки хочется сравнить с руками хирурга и скрипача, скульптора и графика. Эти руки из ткани лепили складки, рисовали светотень, проводили графические линии, создавали объем»[35]. Если мы сравним это описание с описанием работы Шанель, то покажется, что речь идет об одном и том же человеке! Кроме того, Ламанова, как и Шанель, считала, что костюм надо носить «непринужденно», он должен быть удобен. «Если вы думаете, что вам неудобно в костюме, потому что сесть в нем нельзя и он мнется, или юбка лезет вверх, или брюки узки и т. д., если вы себя в нем плохо чувствуете, ваши мысли все время будут заняты этим. Так будет и в жизни, и на сцене. Отличное выполнение костюма освобождает вас от гнета его, дает вам ощущение уверенности, свободу в движениях, вы чувствуете себя красивым», — кажется, эти слова говорит сама Мадмуазель.

В той выставке Габриэль непосредственного участия не принимала, но неожиданно о себе заявила Мария Павловна, решив представить свои вышивки вместе с ведущими парижскими вышивальщицами. Она оплатила место в главном здании и украсила витрину нарядами с вышивкой. Выставка длилась несколько месяцев, а в конце великая княгиня получила две награды: золотую медаль и почетный диплом, выписанные на господина Китмира — по названию ее фирмы. Также некоторые модели «от Шанель» представляли ведущие парижские универмаги, включая «Галереи Лафайет».

Глава вторая. Депрессия мировая и личная

О родственниках Коко Шанель биографы почти не упоминают, так как она старалась всеми силами создавать легенду о прошлом, в котором им не осталось бы места. Габриэль не просто сама о них не рассказывала, но и родню настойчиво просила молчать. Молчание достигалось одним основным способом — деньгами. Обе сестры Шанель умерли, Адриенна вполне довольствовалась своим финансовым положением и, будучи невестой представителя высшего общества, никогда не чуралась прошлого. Однако для Габриэль она не представляла опасности: Адриенна принимала у себя родню, ездила к ним с визитами, но журналистам ничего про Коко не говорила. Отец Габриэль, скорее всего, умер в конце десятых — начале двадцатых. Он не контактировал с дочерью, она с ним — тем более. Последнее, кстати, доказывает тот факт, что об успешном отце, торговце винами в США, Габриэль врала вполне сознательно и скучала по нему напоказ. Скорее всего, она прекрасно знала, где он (отец контактировал с другими родственниками), но общаться с ним не желала, дабы не портить созданную ею картину. Беспокойство причиняли только два брата: Альфонс и Люсьен. Габриэль постоянно отправляла им деньги, но они прекрасно понимали, что сестра попросту покупает их молчание. Характер у братьев сформировался разный: Люсьен торговал на ярмарках, несмотря на помощь Габриэль; Альфонс пытался выудить у нее как можно больше денег. Он появлялся даже в Париже, проигравшись или разбив очередную машину. Ей нечего было бояться Альфонса, она была ему слишком нужна.

Люсьен, будучи финансово независимым, внушал больше беспокойства. Она платила ему содержание, это верно. Но тем не менее работать он не перестал. В рыночные дни он по-прежнему раскидывал свой лоток за собором в Клермон-Ферране и спозаранку, как и прежде, носил башмаки корзинками. Ужас был в том, что он любил это дело и неплохо зарабатывал. Едва станет известно, что он уличный торговец, едва доверчивый Люсьен попадет в лапы журналистов, как Клермон-Ферран станет неисчерпаемым источником анекдотов для этой банды хулиганов. В Париже и Лондоне будут без конца зубоскалить. Габриэль от братьев откупалась до начала Второй мировой: когда она закрыла бизнес, то оповестила их, что более ждать от нее помощи не следует. После Коко с ними не контактировала и не встречалась.

Но существовал родственник, к которому Габриэль относилась совершенно иначе. Андре Паласс, сын ее рано ушедшей в мир иной сестры Жюли, находился под покровительством «тети Коко». Его еще при жизни Артура Кейпела и при его содействии отправили учиться в Великобританию. В начале двадцатых молодой человек вернулся на родину настоящим джентльменом, прошел военную службу, а затем, в 1925 году, втайне от Габриэль женился на Катарине ван дер Зее. Тетя рассердилась на племянника (или сына), но ее гнева хватило ненадолго. О жене Паласса известно немного. Основным фактом является то, что ее сестра в 1926 году, буквально вслед за Катариной, вышла замуж за французского режиссера Робера Брессона, ставшего в будущем весьма известным. После свадьбы Коко Шанель наняла его в качестве фотографа, оборудовала Брессону огромную студию и попросила сделать фотографии показа ее очередной коллекции. Она не учла один важный факт: Брессон был перфекционистом, художником. Он делал фотографии почти год, за это время Коко уже успела нанять другого фотографа. А Брессону говорила: «Я никогда не дождусь от тебя даже одной фотографии». Но в один прекрасный день он предъявил ей серию фото, сделанных почти год назад — это были настоящие шедевры. Первый фильм Брессон снял в 1934 году — примерно в это же время он прекратил сотрудничество с Шанель.

Андре Паласс развелся с Катариной ван дер Зее в 1949 году и женился на Нине фон Коцебу, с которой отношения у Габриэль не ладились. Однако она — графиня Нина Александровна Толстая-фон Коцебу-Паласс — весьма примечательная личность, и нельзя не сказать о ней несколько слов. Ее предки родом из Германии. Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу (1761–1819) был известным драматургом, писателем, автором пьес. Его сочинениями восхищался царь Павел I, пожаловав ему в России поместье и чин надворного советника. Уже тогда связь рода Коцебу с Россией была весьма прочна. Один из сыновей Августа Фридриха от второго брака и стал дедушкой Нины Александровны. Ее отец, Александр Павлович фон Коцебу, родился в Новочеркасске, а умер в Ницце в 1945 году, эмигрировав во Францию после революции. Он служил полковником в императорском уланском полку, адъютантом великого князя Николая Николаевича. Нина Александровна фон Коцебу родилась в 1907 году в Санкт Петербурге. Первый раз она вышла замуж за графа Ивана Михайловича Толстого — внука Льва Толстого, с которым развелась в 1932 году во Франции.

Гнев, вызванный первой женитьбой Паласса, Коко скоро сменила на милость. Она подарила молодым имение в Корбере в Пиренеях. Позже Габриэль сделала Андре еще два щедрых подарка: имение в Мениль-Гийоме в Нормандии и «Ля-Жербьер» в Монфор-л’Амори. Дочери Андре Паласса Габриэль Шанель также щедро дарила драгоценности и другие дорогие вещи, не говоря уж о том, что Габриэль Паласс унаследовала имущество папиной тети (но не компанию «Шанель»), являясь ее единственной прямой наследницей. Крестными малышки Габриэль Паласс были Коко Шанель и герцог Вестминстерский (дочь Андре родилась в 1926 году, в самый разгар романа Коко с герцогом). Женившись, Андре Паласс некоторое время руководил фабрикой Шанель в Англии, затем фабриками в Маретце и Лионе. Так как Шанель закрыла все свои производства к началу Второй мировой войны, Андре Паласс прекратил свою работу. Он умер в 1981 году, ничего не рассказывая о знаменитой родственнице и ее компании. Воспоминаниями начала делиться только его старшая дочь через много лет после смерти Коко Шанель.

В октябрьском номере за 1926 год американский журнал «Вог» опубликовал изображение нового платья от Шанель, которое начали продавать в нью-йоркском универмаге «Saks». Платье отличается от того, каким мы его привыкли видеть сегодня: длина ниже колена (Габриэль не любила открывать колени, считая их не самой выгодной частью тела женщины), длинные рукава, горловина под шею, верхняя часть чуть нависает над нижней, не подчеркивая талию, по моде тех лет, ткань — крепдешин. Украшением платью служили диагональные линии. Сверху они образовывали букву V, от пояса расходясь вниз зеркальным отражением верхней части так, что в итоге получался «икс». Подпись к изображению гласила: «Форд от Шанель — платье, которое будет носить весь мир — это модель „817“ из черного крепдешина. Лиф слегка нависает спереди и с боков, а сзади имеет плотно прилегающий большой воротник, похожий на матросский. Особенный шик ему придают тонкие складки, пересекающиеся спереди». Конечно, позже ЛБД (Little Black Dress), как его тут же прозвали любящие сокращать все и вся американцы, модифицировалось, но в основе сохранялись простота линий и строгий черный цвет. Сама Шанель часто позировала фотографам в платьях подобного фасона, украшая их лишь длинными нитками жемчуга и придуманными ею совместно с герцогом Фулько ди Вердурой жесткими, крупными браслетами-манжетами.

В черное тогда одевались многие женщины в знак траура по погибшим в Первую мировую мужьям и сыновьям. Последовавшая в тридцатых депрессия также влияла на моду самым непосредственным образом, и простое черное платье помогало выглядеть достойно женщинам любого достатка: стоило надеть украшения, как оно превращалось из повседневного в выходное. Надо отметить, что черный цвет в одежде всегда был многолик. «Все началось с художников 1910-х годов, постепенно вернувших черному и белому полноправный хроматический статус, которым они обладали до позднего Средневековья. Примеру художников последовали ученые; одни лишь физики долгое время отказывались признать за черным статус цвета. Наконец новые взгляды распространились и в широкой публике, так что сейчас у нас уже нет оснований для того, чтобы в социальных кодах и в повседневной жизни противопоставлять цветной мир черно-белому. Лишь в отдельных областях, таких как фотография, кино, пресса и книгоиздание, эта оппозиция еще сохраняет смысл»[36].

[35] Захаржевская Р. В. История костюма. С. 58.

[36] Пастуро М. Черный. История цвета. М., 2017. С. 25.