Коко Шанель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава четвертая. Война продолжается

Если о сестрах Шанель мы писали довольно подробно, то братья на некоторое время ушли в тень. Жюли, как уже говорилось, родила внебрачного ребенка, еле-еле влачила существование в Мулене, а в итоге рано ушла из жизни. Антуанетта попробовала себя в роли певицы в Виши, повторив неудачный опыт сестры. После Габриэль забрала ее к себе в ателье помогать во все более разрастающемся деле. Куда же пропали Люсьен и Альфонс после того, как выросли и перестали батрачить на приемную семью? Связи с ними Габриэль не теряла: они время от времени отправляли друг другу письма. Альфонс в 1910 году женился, у него родился сын, а в 1914 году его жена снова забеременела. Люсьен жил со своей подругой, не регистрируя брак (летом 1915 года он это сделает). Оба занимались торговлей на ярмарках, собирали кору пробкового дуба, нанимались на угольные шахты — короче говоря, перебивались, как могли. Их дед и бабка отошли от дел, однако им помогала разбогатевшая Адриенна, которая хоть пока и не вышла замуж, но имела возможность облегчить их участь. Она регулярно приезжала в Варен навестить тетю Луизу, к которой по такому случаю приходили в гости и другие родственники.

Конечно, Габриэль никогда и мысли не приходило в голову ехать с теткой к родне. Она от них старалась дистанцироваться максимально. Чтобы братья не вздумали шуметь и навязывать ей свое общество, Габриэль высылала им деньги (сначала небольшие суммы, после, разбогатев, их содержание увеличилось). Надо сказать, братья быстро поняли, почему сестра с ними общаться не желает. Они не брезговали пользоваться таким положением дел до конца дней своих. Люсьен умер в 1941 году, Альфонс тратил деньги Габриэль до 1953 года.

Итак, в 1915 году Париж снова оживился. Впрочем, о войне напоминало все: мужчин практически не было, женщины проводили время в барах отелей, куда раньше они прийти без спутника не могли. Представительницы аристократии и буржуазии, не имея ни приемов, ни слуг, ни угля, ни даже кондитерской, где можно было бы встретиться за чашкой чаю, внезапно открыли для себя пре-лести гостиниц. Поскольку «Ритц» находился в центре и отапливался лучше других, он стал излюбленным местом для встреч. Раньше для женщин гостиница была связана прежде всего с выездом на курорт или с грехом. Предоставленные самим себе, одинокие супруги обошлись без разрешения мужей и осмелились показаться в «Ритце». Они даже проникли в бар, куда в мирные времена доступ им был строго заказан. Война приблизила женщин к тому, что всегда было для них запретно, — к свободе, и помешать этому ничто не могло. Ателье Габриэль Шанель располагалось совсем рядом с «Ритцем», а потому ее популярность получила дополнительный толчок. Как и в Довиле, женщины стремились выглядеть хорошо (в рамках приличий, обусловленных военным временем), что давало ателье постоянный приток клиенток. С возвращением жителей в город оживились и спекулянты: все было в дефиците. Помимо того, что покупали обычные люди, Габриэль приходилось искать ткани.

Конечно, никто не предполагал, что война так затянется. И 1915 год не стал более спокойным, чем предыдущий: на фронте погибло 350 тысяч французских солдат. Войска засели в окопах, им стало не хватать боеприпасов, снаряжения и техники. Многие заводы открывались с нуля, например, завод Андре Ситроена по производству снарядов, которые ему заказывало правительство. В 1915 году завод выпускал по 55 тысяч снарядов в день. Компания «Рено» выпускала танки, «Мишлен» — аэропланы. В начале войны в этих секторах экономики работало 50 тысяч рабочих, к концу ее эта цифра выросла до более полутора миллионов, из которых женщин насчитывалось 420 тысяч. Женщины также активно занимали рабочие места в индустриальном секторе. Большое количество рабочей силы поступало из колоний: только одна организация по поиску рабочей силы в колониях привезла во Францию за время войны более двухсот тысяч рабочих. Шанель тоже адаптировалась к нуждам войны, но ее сферой деятельности оставалась мода. Парижская мода в военное время быстро изменилась: из-за отсутствия других средств городского передвижения, кроме метро и собственной пары ног, парижанкам пришлось укоротить платья чуть ли не до колен, а форму шляп как можно больше приблизить к мужскому головному убору. Правда, многие женщины укоротили волосы за несколько лет до Габриэль — но ей удалось сделать стрижку хитом, модным трендом. Рукава стали уже, крой платья проще. Женщине требовалась свобода движения.

Ближе к лету 1915 года в Париж вырвался Бой. Он решил съездить вместе с Коко в Биарриц, курорт, наиболее удаленный от мест боевых действий. Как и курортные города Виши и Довиль, Биарриц начал активно развиваться в середине XIX века. Самым шикарным отелем считается «Отель-дю-Пале», построенный изначально в качестве резиденции по распоряжению Наполеона III. В конце столетия в городе начала свою работу солевая водолечебница. Курорт всегда пользовался популярностью у англичан и испанцев — последних благодаря близости к Испании. Когда Габриэль и Бой приехали в Биарриц, на дверях самых роскошных отелей висели таблички «Мест нет»: их заполнили испанские и французские аристократы, богатеи, а также прочая публика, имевшая достаточно средств, чтобы бежать подальше от войны. Если во всей остальной Франции дансинги были закрыты, то здесь, в крупных отелях, танцевали танго, разлетевшееся из Аргентины по всему свету. Приезжавших возмущали закрытые рестораны и магазины: многое можно было купить у спекулянтов, но это же совсем не то! Очень быстро идея повторить опыт Довиля пришла в голову одновременно Коко и Кейпелу. Почему бы и нет: спрос ведь порождает предложение. Ссудив подруге денег, Бой отправился обратно к месту службы, а она открыла не просто бутик или ателье, Габриэль сняла целую виллу, которая, как и в Довиле, располагалась рядом с казино и по пути к пляжу. Это был дом, похожий на маленький замок, с башенкой, выходящей на улицу, просторным внутренним двором, обнесенным каменной стеной. Габриэль, сняв виллу, начала с того, что засадила двор гортензиями.

И снова пришлось призвать на помощь верных Антуанетту и Адриенну. Первая приехала мгновенно: она покинула парижский бутик, прельщенная возможностями, которые щедро открывал перед ней Биарриц в плане желаемого замужества. Адриенна быстро приехать не смогла: она ждала разрешения навестить своего жениха, пока его полк находился в недолгом отпуске. Габриэль не преминула обидеться на тетку, вновь ставившую личную жизнь выше потребностей бизнеса родственницы. Тогда впервые Габриэль начала открыто насмехаться над Адриенной, упорно ждавшей свадьбы с возлюбленным и принимавшей как оскорбление любые скрытые и открытые намеки на ее положение в обществе. А намекали часто: статуса у Адриенны не было, а значит, на вопрос «кем вы приходитесь барону де Нексону» она не могла ничего толком ответить, что воспринимали однозначно — любовницей, конечно.

Габриэль ожидала, что к ней бросятся на помощь, а тут какие-то женские страдания! В глубине души она похоронила надежду на замужество, ведь Бой, в отличие от Нексона, никаких предложений подобного рода Габриэль не делал. Завидовала ли она тетке, сказать сложно, однако характер веселой Коко менялся. Бесперспективная любовь к мужчине, которого она обожала, работа, отнимавшая массу времени, сделали ее насмешливой, а порой и сварливой. Ей приходилось управлять тремя магазинами, где работало более сотни швей. Опытные приезжали из Парижа в Биарриц учить новеньких: от клиентов не было отбоя. Впрочем, даже этих рук не хватало — часть заказов выполняли в Па-риже. Близость Испании, не находившейся в состоянии вой-ны, помогала не только обеспечивать Шанель клиентками, но и снабжала нитками, тканями и прочими важными для пошива нарядов материалами. Успех пришел мгновенно. Бутик в Биаррице стал первым настоящим Домом моды Шанель, с соответствующим персоналом и коллекциями.

Несмотря на триумф (а иначе назвать «взятие» Биаррица нельзя), Габриэль стремилась вернуться в Париж, ведь Бой изредка, но заезжал туда. Все язвительные замечания в адрес Адриенны забывались, когда речь шла о ней самой. Правда, она ни с кем не откровенничала: только после гибели Боя она даст волю чувствам, а пока на авансцене царил бизнес. Где-то в шкатулке, спрятанные от любопытных глаз, хранились совместные фотографии и листки, исписанные Артуром. Кейпел не прекращал попыток образовывать Коко и написал огромный список книг, рекомендованных ей к прочтению. Габриэль никогда не говорила, прочла ли она их в итоге, но тетрадку, заполненную Боем в 1915 году, бережно хранила. Итак, к декабрю Габриэль подготовила все для возвращения в столицу. В Биаррице «на хозяйстве» оставалась Антуанетта. Сестре было страшновато вести дела без старшей сестры, но та ей не оставила ни шанса: все-таки Антуанетта разительно отличалась от Адриенны и, конечно, от самой Габриэль. Она согласилась остаться управлять магазином, в который валом валила богатейшая испанская публика.

В Париже Габриэль повезло второй раз. Поль Пуаре шил для фронта, в распоряжении женщин осталась одна Шанель. В 1916 году на нее работало уже триста человек. Управляла она ими жестко: не нравится — будете уволены, она не церемонилась с теми, кто не соответствовал ее стандартам. В том же году Габриэль придумала платье-рубашку, необыкновенно строгое и простое, вызвавшее восторг американской прессы и принесшее ей известность в США, которые с того момента начали боготворить Шанель. Война диктовала свои законы. Несмотря на то, что она шила для богатых, им приходилось учитывать условия, в которых они жили. Габриэль быстро возвела простоту в абсолют. Теперь отсутствие кружев, оборок и прочих украшательств придавало одежде строгость и в то же время элегантность. Габриэль, испытывая нужду в материи, искала возможности для закупки тканей. Неожиданно нашелся интересный вариант: фабрикант Родье предлагал новую ткань, которую закупил в большом количестве и не смог никуда пристроить, потому что ткань топорщилась, мялась, из нее фактически ничего нельзя было сделать. Шанель это не испугало, и она закупила всю партию. В итоге с джерси на самом деле справиться оказалось нелегко. Но Габриэль не сдавалась. Если женская мода была обязана Пуаре такими важными новшествами, как облегченный корсет, попытка укоротить юбки — эти смелые нововведения льстецы слишком часто приписывали Шанель, которая, кстати, и не думала опровергать подобные вымыслы, — то именно Шанель в 1916 году навязала моде столь решающие изменения, что заставила XX век признать право женщин на комфорт, на непринужденность движений, возросшую важность стиля в ущерб украшательству и, наконец, неожиданное использование простых тканей. Сшитый ею наряд из джерси сначала Габриэль, как и раньше, надела сама: пальто, доходившее до середины юбки, отличалось прямым силуэтом, не подчеркивало ни талии, ни бедер. А что оставалось делать — и правда, эта ткань была крайне непослушной. Но Шанель из нее сделала модную вещицу, которую Пуаре якобы обозвал «рубищем для миллионерш».

Габриэль, как уже говорилось, любила переделывать для женщин мужскую одежду. Интересно, что послереволюционная Россия непроизвольно последовала примеру Шанель: длинные, с поясом трикотажные жакеты с большими карманами, свитера, кожанки были позаимствованы женщинами из мужского гардероба. Вот какое дается описание девушек и женщин начала революции: «Коротко подстриженная, с прядями прямых волос, выглядывающих из-под заломленной набок кепки, в гимнастерке с портупеей, в юбке или галифе и в сапогах, она прошла рядом с мужчиной через войну, голод и разруху…» Казалось, богатые клиентки Шанель и революционерки, вынужденные перенять мужскую одежду из-за отсутствия иных возможностей, даже рядом не стояли. Но Габриэль, выросшая в бедности, заставила аристократок носить то, на что в другую эпоху они бы и не посмотрели.

Год, выдавшийся крайне тяжелым для Франции, стал весьма успешным для Габриэль. Сверившись с бухгалтерскими книгами, она поняла, что спокойно может отдать Артуру Кейпелу весь долг целиком, и при этом у нее останется достаточно денег для безбедного существования. Бою Габриэль ничего не сказала. История про то, как, не предупредив Кейпела, Коко просто велела перевести деньги на его счет, будет кочевать из биографии в биографию. Чем на самом деле закончилось для нее обретение свободы? Некоторые считают, что таким образом она на некоторое время снова заставила Кейпела ревновать и стремиться к ней. Габриэль надеялась, что он будет восхищен тем, что его решения так быстро обернулись успехом, обеспечившим ее достаток. Она также смутно догадывалась, что, расплатившись с долгами, кое-что изменила в их отношениях. Лучшим доказательством этому было то, что Бой вновь стал безумно ревновать ее. С какой радостью он оставил бы ей всю вырученную прибыль! Но на сей раз приходилось признать ее независимость, и к этой неожиданности он оказался не готов. Габриэль очень стремилась к независимости, ей не хотелось вновь провалиться в нищету, откуда наверх, по большому счету, пути нет. Коко повезло встретить Кейпела, однако с ним следовало рассчитаться, чтобы не быть должной. Так, она считала, будет лучше.

В том же 1916 году американский журнал «Харперс базар» воспроизвел на своих страницах платье Шанель, сшитое в Биаррице. «Ни фиалок на корсаже, ни тем более орхидей, и по понятной причине: корсажа не было. Ни рюшей, ни оборок у ворота, ибо его, как и корсажа, не существовало. Платье, словно от удара саблей, было раскроено буквой „V“, верх напоминал жилет мужского покроя, сквозь отвороты которого — о дерзость! — виднелась голая шея, и не только шея. Ни пышных рукавов, ни кроя „кимоно“, любимого Пуаре, рукав обтягивал руку, словно чулок, от плеча до запястья. Ни вуалей, ни зонтиков, а на шляпе с широкими полями и облегающим донышком, делавшим головку маленькой, не было ни одной из деталей, до недавнего времени составлявших славу шляп, — ни ножом торчавших кверху перьев куропатки, ни развесистых страусиных перьев. Шляпу украшал узкий и плоский жгут в виде ленты… с той только разницей, что жгут был из соболя, и, что бы там ни думать об этой детали и как бы ее ни судить, никогда не было видано, чтобы женщина носила меха подобным образом. Что касается талии… но кто говорит о талии или поясе? Скользя вокруг бедер, длинный шарф в цвет платья реял, словно командирский стяг. Обескураженные отсутствием привычных деталей и тем не менее восхищенные, американские редакторы приветствовали платье короткой подписью, гласившей: „Chanel’s charming chemise dress“»[29]. Женщины спускались в метро, начинали заниматься мужскими видами спорта, садились за руль автомобиля. Для них одежда от Шанель обретала особую привлекательность. А она всего-то стала удобной, более практичной и соответствовавшей военному времени.

На этом фоне во Франции развивалось одновременно три кризиса: политический, военный и социальный. Продолжали ухудшаться условия жизни людей, война затягивалась, а правительство не могло справиться с ситуацией. На фронте многие солдаты, изнуренные длительным ожиданием победы или хоть какого-то продвижения к ней, требовали мира любой ценой. В итоге более трех тысяч солдат судили, 550 было приговорено к смертной казни, из них казнили 49 человек. Одновременно с репрессиями принимались и меры по улучшению условий жизни солдат. Зима 1916/17 года была чрезвычайно суровой, в результате чего прифронтовые зоны испытывали проблемы с отоплением и обеспечением продуктами. Цены, остававшиеся до того довольно-таки стабильными, подскочили в среднем на четверть в начале 1917 года. Повсеместно ввели продуктовые карточки, из-за чего в мае и сентябре произошли всплески забастовок. Часто инициаторами протестов были женщины, которым платили намного меньше, чем мужчинам. Однако в большинстве случаев к ним присоединялись и мужчины. В результате пусть и разрозненного, но сильного пацифистского движения вкупе с борьбой за улучшение условий на заводах и на фронте правительству, которое вновь возглавил Жорж Клемансо, пришлось принимать жесткие меры, приведшие, как считается, Францию к победе.

В суровых условиях войны дело Габриэль Шанель процветало. Она использовала недорогие ткани, то, что залежалось с мирного времени на складах, и придумывала фасоны в первую очередь удобные и практичные. Впрочем, стоили все эти наряды дорого: Шанель не одевала женщин с заводов и фабрик. В сфере ее интересов оставались французская аристократия, буржуазия, а также новые клиентки из США, где ее популярность росла на глазах. По другую сторону по-прежнему оставались личные дела. Артур Кейпел, несмотря на многолетнюю привязанность к Габриэль, фактически жил своей жизнью. Иллюзия свободы от любви, которую, как казалось Шанель, она обрела, полностью отдав долг Бою, не успокоила ее душу и не принесла счастья. В мае 1917 года Бой опубликовал в Лондоне свою книгу «Размышления о победе и проект федерации правительств». В ней он призывал государства объединиться против врага, отмечая, что Антанта представляет собой половину мира, в то время как Германия со своими союзниками — всего десятую его часть. «Как долго мы собираемся позволять хвосту вилять собакой?» — вопрошал Кейпел в книге, призывая правительства к объединению против «хвоста». Надо отметить, творение Боя наделало шума. 1 сентября о нем даже написали в австралийском еженедельном литературном журнале «Queenslander» в статье «Война против войны». У Габриэль всю оставшуюся жизнь хранилось несколько помятых страниц рукописи этой книги, сколотых большой булавкой. Это была реликвия, которую она любовно берегла и показывала только избранным знакомым.

В связи с возросшей популярностью Бой все больше времени проводил в Лондоне. Он вознамерился жениться, причем на аристократке — женщине, чье происхождение даст то, чего ему не хватало для более устойчивого положения в обществе. От Габриэль сложно было скрыть его многочисленные увлечения: слухами земля полнилась. Но она до последнего момента не принимала их всерьез, ведь в итоге Кейпел всегда возвращался к ней. Летом 1917 года, например, они снова отдыхали вместе на атлантическом побережье в курортном городке Сен-Жан-де-Люз, расположенном близ Биаррица. На фото, сохранившемся из той поездки, — Габриэль, Кейпел и сын сахарного магната Констан Сэ. Здесь мы видим Коко без ее шикарных волос, которые так любил Бой — в мае Габриэль их обрезала, заставив позже весь мир поверить в то, что моду на короткие стрижки ввела именно она. В этом утверждении есть доля истины, однако не стоит забывать: и до Шанель женщины успели отрезать волосы. Война, работа на заводах, невозможность ухаживать за длинными косами приводили к смене не только одежды, но и причесок. Да и красоваться было не перед кем и некогда. После революции в России короткие стрижки тоже вряд ли стали популярными благодаря француженке Шанель. Тем не менее надо отдать ей должное: многие в высшем обществе последовали именно ее примеру.

Причина, по которой Габриэль отрезала себе волосы, остается не до конца ясной. Она, вспоминая этот эпизод, говорила, что опалила косы перед важным выходом и решила просто их отрезать. Другая версия намекает на желание Коко привлечь таким образом внимание уехавшего из Парижа в очередной раз Кейпела, бросить ему вызов. Но на тот момент Боя вернуть было уже невозможно. Он воспринимал Габриэль как давнюю подружку, к которой привык, успехами которой он не просто восхищался — он приложил к ее восхождению, к известности руку, можно сказать, без него успеха бы вообще не случилось — и не более. Кейпел устремился в другом направлении, где царили большая политика, большой бизнес и женщины того же круга. Шанель, напротив, общалась в основном с людьми из мира искусства, куда когда-то ее ввел Бой, но ему там стало тесно и неинтересно.

Габриэль не сдавалась. Она делала вид, что свобода и одиночество ее не тяготят. В отличие от Адриенны, она не сидела дома в ожидании любимого мужчины, а много работала и ходила в гости. Однажды, в мае, случилось знаковое событие, которое в дневнике отметил Поль Моран[30]: «С некоторых пор у женщин появилась мода на короткие волосы. Все они поддались ей: госпожа Летелье и Коко Шанель, заправилы, затем Мадлена де Фуко, Жанна де Сальверт и т. д. Кокто рассказывает о невероятном обеде у Сесиль Сорель. Там были Бертело, Серт, Мися, Коко Шанель, которая решительно становится заметной особой». Обед, по воспоминаниям Шанель, не произвел на нее большого впечатления. Ее разочаровала знаменитая Сесиль Сорель, которой на тот момент исполнилось 43 года. На сцене она блистала в комедийных ролях, но в жизни выглядела куда менее привлекательной. Главным для Габриэль оказалось знакомство в тот вечер с Мисей, которая станет ей подругой на многие годы вперед. Если Боя Габриэль называла любовью всей жизни, то Мисю она называла единственной подругой. Печально, однако, что ей пришлось обменять одного на другого: оба эти человека в ее жизни существовали считаные месяцы, а настоящая дружба между Коко и Мисей началась после гибели Боя.

Мися была большой подругой Коко и одновременно катализатором парижской светской жизни. Вместе с ее мужем Хосе Марией Сертом они оказали на Коко решающее влияние, и именно благодаря им она познакомилась с самыми значимыми художниками, писателями, поэтами, композиторами и танцовщиками Парижа, от Пикассо до Дягилева. Когда Габриэль впервые была приглашена к Мисе в гости, та представляла собой женщину пышную и экспансивную. Она жила в апартаментах с задернутыми шторами, полных сверкания и хрусталя, с люстрами и многочисленными украшениями-подвесками, которые она изготавливала сама. Это было странное место, темное и яркое одновременно, забитое до отказа самыми разными предметами. Коко не впечатляли ни коллекция вееров, ни хрусталь, ни безделушки в многочисленных витринах. Она предпочитала чистоту, и ее раздражала вся эта пыль. Позже, правда, и в ее апартаментах найдется место хрусталю и разного рода коллекциям.

Мися Серт сама по себе являлась примечательной фигурой: одни ее многочисленные имена и фамилии чего стоят, уж не говоря об истории рождения. Мария София Ольга Зинаида Годебска родилась в 1872 году в Царском Селе волею случая. Ее мать Софи Серве, дочь бельгийского виолончелиста, изначально не помышляла рожать в далекой и незнакомой России. Планы разрушил ее собственный муж, известный скульптор Циприан Годебский. В 1870 году по приглашению петербургской Императорской академии художеств он начал работать там в качестве профессора скульптурного класса. Будучи в России, Годебский принимал участие в реставрации императорского дворца, в оформлении дворца в Царском Селе. По слухам, мать Миси узнала о том, что муж ей изменяет, причем с ее же тетей (мать Миси была наполовину русской) Ольгой Фейгиной. Трагическая история гласит: на последнем месяце беременности женщина добралась до заснеженной России, подошла к двери дома, где жил Годебский, услышала женский голос и не стала заходить внутрь. Рожать ей пришлось там же, и, к сожалению, этих родов она не пережила. Учитывая то, что Мися родилась 30 марта, трагическая история о путешествии по заснеженной России может показаться слегка преувеличенной, но факт остается фактом: родив в Царском Селе Мисю, ее мать действительно умерла.

Сначала отец отправил Мисю в Бельгию. Ее воспитывала бабушка, владелица огромного поместья под Брюсселем, одна из ближайших подруг королевы Бельгии. На старинной вилле всегда было множество гостей. Семь роялей, расположенных в бальных залах, не умолкали, казалось, ни на минуту. Неудивительно, что нотной грамотой Мися овладела намного раньше, чем азбукой. В один из дней она была удостоена чести сыграть самому Ференцу Листу: великий композитор посадил очаровательное дитя себе на колени и попросил сыграть Бетховена. Когда отец снова приехал в Париж, он определил Мисю в монастырь, где она провела восемь лет (Мися происходила из богатой семьи, но история во многом схожа с историей Габриэль). По некоторым слухам, Мися из монастыря бежала в Лондон с богатым любовником, который был намного ее старше. Верно это или нет, но, вернувшись в Париж, Мися влюбилась в своего кузена Тоде Натансона, который вместе с братом владел журналом «Ревю Бланш». Пара поженилась и открыла салон, где всегда был накрыт стол для парижской богемы. Тогда Мися познакомилась со многими писателями и художниками. Последние часто рисовали Мисю, в частности, она нередко позировала Тулуз-Лотреку. В конце XIX века у мужа Миси начались финансовые проблемы. Влюбившись в нее, помощь предложил газетный магнат Альфред Эдвардс. Шантажом он добился того, что Мися развелась и в 1905 году вышла за него замуж. Эдвардс в обмен на это погасил все долги Натансона.

Именно после второго замужества Мися стала настоящей «королевой Парижа». Ее рисуют все выдающиеся художники того времени; Мися купалась в роскоши — муж заваливал ее подарками и даже купил яхту, которую назвал в ее честь. Семейная жизнь с Эдвардсом начала разрушаться, когда он в 1906 году влюбился в молодую актрису Лантельм, игравшую в его пьесе главную роль. Брак официально распадался в 1909 году, но за год до развода Мисю познакомили с испанским художником Хосе Марией Сертом, который, как и Бой для Коко Шанель, стал для нее любовью всей жизни. Она не была ни меценатом, ни по большому счету знатоком. Она была чем-то гораздо более редкостным — настоящей Музой. Женщиной, которую завоевывали, которую рисовали, которой посвящали стихи и музыкальные опусы. Ей приписывают фразу: «Я не уважаю искусство, я его люблю». Правда, при всей своей активной деятельности мецената Мися порой относилась к произведениям своих друзей слишком легкомысленно — даже обрезала заказанные у них полотна под устраивавший ее размер. Вот уж поистине, любила, но не уважала… Она не уважала и даже выбрасывала, например, наброски Тулуз-Лотрека. И письма Пруста, которые не распечатывала, потому что заранее знала, что они длинные и скучные. Одну связку таких нераскрытых писем потом подарила кому-то, кто оказался по счастливой случайности вовсе не ее поклонником, а его.

Когда Шанель и Мися познакомились, последняя была на пике своей популярности — она помогала всем и вся, Париж еще лежал у ее ног. Позже они поменяются ролями, и Коко, став королевой моды, будет поддерживать Мисю…

Глава пятая. Трагический успех

В первой половине 1918 года во Франции прошла очередная волна протестов и забастовок, которая постепенно сошла на нет, так как появилась реальная надежда на победу. Несмотря на определенные трудности, в целом Франция, как и Великобритания, в отличие от других стран, вовлеченных в войну, могла рассчитывать на продукты из колоний и Америки. Из-за блокады другие европейские страны (включая Германию) таких возможностей не имели. К тому же, благодаря продовольственным карточкам, беднота получила доступ к таким продуктам, к которым у них не было доступа до войны. Существовали специальные выплаты для замужних женщин, чьи мужья ушли на фронт. Впервые они могли распоряжаться деньгами, которые ранее часто тратились мужчинами на алкоголь. На самом деле, потребление алкоголя в тылу резко сократилось (на фронте вино продолжали активно раздавать солдатам) по двум основным причинам: принимались антиалкогольные меры, такие как запрет абсента в 1915 году, а также резко выросли цены.

К июню немцам удалось в последнем отчаянном натиске прорвать линию обороны и, взяв 50 тысяч пленных, встать всего в шестидесяти пяти километрах от Парижа. Столицу начали постоянно бомбить. Чтобы город сверху было сложнее разглядеть, уличные фонари закрашивали синей краской. При таком жутковатом освещении жителям ходить по Парижу стало неуютно. В марте 1918 года парижан потрясло непонятное событие: двадцать третьего числа на город упало 18 бомб, унеся жизни пятнадцати человек и ранив тридцать, при этом никаких летательных аппаратов в небе не было. А случилось вот что: немцы соорудили пушку с невиданной дотоле дальнобойностью. Еще большая трагедия случилась 29 марта: снаряд попал в церковь Сен-Жерве, что позади ратуши, как раз во время службы на Страстную пятницу. Погибли около ста человек и столько же были ранены. Но самое большое воздействие пушки, прозванные «парижскими» или «колоссальными», должны были оказывать на психику населения. Первые обстрелы и правда напугали парижан, но в целом цели своей не достигли. Бомбежки вызывали не только страх. В одном из подвалов Парижа был организован театр «Abri» («Убежище»), где спектакли не прерывались на время обстрела, поэтому многие зрители шли сразу туда, чтобы его переждать.

При вое сирены парижанкам приходилось скорее бежать в укрытие: не каждый день и не все заранее шли в театр переждать обстрел. Поэтому Шанель сделала для своих клиенток специальные пижамы, в которых не стыдно было пробежаться по улице, выскочив туда из дома и не имея времени приодеться заранее. Проживавшие в отеле «Ритц» спускались в подвал отеля, им тоже хотелось выйти из номера приодетыми. Габриэль сразу предложила им пижамы из атласа на манер мужских: широкие штаны и рубашки. Сверху можно было накинуть еще одно изобретение Коко. Она сшила прорезиненные плащи-дождевики на манер шоферских: эти плащи были снабжены широкими карманами и быстро застегивались (напоминает послереволюционные женские кожанки в России, не от Шанель, но тренд налицо). Коко шила их черного, белого, розового и синего цвета. Во время войны женщины, доселе обладавшие пышными формами, похудели и, как говорила одна из клиенток Шанель, «стали такими же худыми, как Коко», поэтому одежда, которую когда-то она придумывала под свою совсем немодную фигуру, стала подходить многим.

Пижамы прижились — уже летом 1918 года в них дефилировали по набережным французских курортов. Их считали шокирующими, но таково было влияние Шанель — к середине двадцатых они стали популярными среди богатых женщин. Один из знаменитых курортов Лазурного Берега, Жуан-ле-Пен, даже прозвали «Pyjamaland» на английском и «Pyjamapolis» на французском. Однако саму Шанель именно там не пустили в казино в пижаме, наставительно заметив, что мало быть просто одетой, надо быть хорошо одетой. Впрочем, это Габриэль совершенно не смутило. Любопытен еще один случай: распространение пижам в качестве одежды, в которой запросто можно ходить по улице, привело к тому, что в одной из британских начальных школ директору пришлось попросить мамаш не приводить детей, будучи одетыми в пижамы — этим, считал он, женщины подавали ребятишкам плохой пример.

Воспользоваться преимуществом первой половины 1918 года Германии не удалось: войска были истощены, несли большие потери, отсутствовало снабжение всем необходимым. 15 июля немецкие войска атаковали Шампань, однако на этот раз союзнические войска успели предпринять необходимые контрмеры. В течение нескольких дней они блокировали наступление немцев, которые ухудшили ситуацию, не отступая вплоть до 2 августа. Битва была проиграна, а с ней и война. 8 августа стало для немецкой армии днем траура: она потеряла 30 тысяч человек, 12 тысяч были взяты в плен. Германия теряла союзников одного за другим. Тем не менее многие не верили, что война закончится ранее весны следующего года. Но 9 ноября император Вильгельм II был свергнут, а 11 ноября под Парижем, в Компьенском лесу Германия подписала полную капитуляцию.

Париж быстро изменил свой облик. Лампы и фонари засияли с новой силой. Вновь стали проводиться скачки в Лонгшане, что стало настоящим праздником для парижан. Французское общество охватила невероятная лихорадка развлечений — ведь так хотелось стереть из памяти четыре года траура и тревог. Начинался период, получивший совершенно точное определение — «сумасшедшие годы». Доход Шанель рос в геометрической прогрессии, дела шли в гору. Весь 1918 год начался для Габриэль успешно. Она сумела выкупить виллу в Биаррице, которую доселе арендовала для своего Дома моды. Ее платья джерси стали безумно популярны в США. Для американских клиенток Шанель начала использовать более яркие цвета: во Франции платья шили в черных, серых, бежевых тонах, а для Америки, как страны, напрямую не вовлеченной в военный конфликт, использовались красный, зеленый и бордовый. Использовала Габриэль, конечно, не только джерси, но и атлас, крепдешин, саржу, бархат, фай, тюль, кружево. Кроме того, она любила окаймлять свои наряды мехами, причем теми, которые всегда считались заурядными: кролик, крот или бобер. Она выставляет на продажу платья с более или менее ярко выраженным силуэтом «бочка», с боковыми складками, призванными расширить бедра. Но так ли хорошо обстояли у нее дела на личном фронте? Совсем нет.

[29] Шарль-Ру Э. Непостижимая Шанель. М., 1997. С. 135 в переводе: «Очаровательное платье-рубашка от Шанель» (англ.).

[30] Поль Моран (1888–1976) — французский писатель, был знаком со многими известными художниками, артистами и другими представителями мира искусства; вел в 1916–1917 годах дневник, который был опубликован в 1948 году.