Галаховка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вяземские пряники среди себе подобных не имеют равных.

Тульским самоваром гордится любая русская семья.

И даже о миргородской луже наслышан каждый.

Но скажите мне, пожалуйста, почему слава и известность выпали на долю этих городов, а не иных прочих? Почему именно в Нежине впервые додумались вывести на огородах эдакое пупырчатое чудо, несравненный закусочный деликатес? Почему некий кондитер должен был испечь свой первый пряник именно в Вязьме? Или медник отковать знаменитый ныне повсюду самовар в Туле? И, о боже, отчего, наконец, каждый раз, обходя стороной лужу, мы невольно сравниваем ее с той, которую увидел в тихом Миргороде Николай Васильевич Гоголь?

Естествоиспытатели, философы, историки и социологи скажут, что все явления в мире имеют причинную связь. Эту глубокую, но несколько туманную мысль можно выразить и такой простой формулой: если бы у человека не возникла потребность в чаепитии, не было бы и самовара. А может быть, и такой: в недалеком прошлом лужа занимала в быту людей настолько большое место, что рано или поздно она неизбежно должна была воплотиться в художественный образ.

И все же такое краткое объяснение явно недостаточно, когда мы говорим о Галаховке и сыгранной ею роли в истории, которой посвящена эта повесть. Следовательно, необходима более подробная характеристика данного населенного пункта, коль скоро он попал в сферу нашего внимания. Итак, мы начинаем.

Географическое положение. Если вы выйдете на платформу одного из самых оживленных вокзалов Москвы и обернетесь лицом к юго-востоку, то увидите множество электричек, уходящих в этом направлении. Смело садитесь в любую из них, и она прямо доставит вас в Галаховку. Перед тем как садиться, следует, конечно, приобрести билет. Проталкиваться к выходу надо заранее, иначе не выберетесь из вагона: электричка стоит одну минуту. Но может случиться и так, что вы двинетесь в Галаховку с далекого востока. Тогда надо садиться в поезд, направляющийся на северо-запад.

Таким образом, мы достаточно точно определили географическое положение Галаховки: она находится между востоком и западом, на линии, соединяющей центр России со Средней Азией. Расстояние до Галаховки: от Москвы — десятки, а от азиатских горных вершин и плато — тысячи километров. Каждому ясно, что ехать в Галаховку из Москвы предпочтительнее, чем, например, из Ташкента, Алма-Аты или Фрунзе. Вероятно, поэтому поезда с востока здесь не останавливаются, а путник из далекой Азии, достигнув столицы, совершает попятное движение. И попадает в Галаховку так же легко, как житель Черемушек, Разгуляя или Сретенки.

Природные условия. Местность, на которой расположена Галаховка, — равнинная. Горных хребтов, пиков и каньонов нет, если не считать нескольких оврагов, впрочем, приспособленных галаховцами для хозяйственных нужд: выпаса одомашненных коз и разведения картофеля террасным способом. Высота над уровнем моря ввиду отдаленности последнего никогда не определялась.

Между тем Галаховка имеет выход к морю, поскольку ее восточную часть прорезает речка Македонка. Та соединяется с Пехоркой, Пехорка впадает в Оку, Ока — в Волгу, а оттуда, как известно, лежит открытый путь во многие моря и океаны. Так что при желании галаховцы могли бы обзавестись собственным морским флотом, но ограничились пока флотилией прогулочных шлюпок, курсирующих по озеру, имеющему, впрочем, искусственное происхождение.

Полезных ископаемых не обнаружено, хотя девять десятых территории Галаховки вскопано и перекопано, и тут сотни раз проводилось глубинное бурение с целью устройства артезианских скважин.

Климат Галаховки обычный: летом — жарко, зимой — холодно. Температурных колебаний в различных частях поселка не отмечено: если зной, то со всех пот льет градом; если мороз, то у всех зуб на зуб не попадает. Такая демократичность погодных условий составляет предмет гордости галаховцев. Осадков выпадает много и, как показали многолетние наблюдения, исключительно в виде дождя и снега.

Флора довольно разнообразна: деревья, кустарники, трава, культурные растения. Замечено, что последние с каждым годом все увереннее вытесняют дикую растительность, и это свидетельствует о разумной, целенаправленной деятельности галаховцев.

Население. Основная масса населения Галаховки состоит из галаховцев. Это чаще всего люди крепкого сложения, высокого роста, стройные, с густой русой шевелюрой. Но встречаются среди них и тщедушные, худые или, наоборот, страдающие полнотой, а также другими физическими недостатками — хромотой, искривлением позвоночника, плоскостопием. Нередки среди них коротышки, а также шатены, брюнеты и абсолютно лысые. В обычае галаховцев селиться семьями, для чего они строят дома, окружают их так называемыми усадьбами.

По последней переписи коренное население Галаховки составляет 27 тысяч человек. Особой разновидностью ее обитателей являются дачники. Они ни в чем не похожи на аборигенов, ведут отличный от них образ жизни и заслуживают специального описания, которое и последует позже. А пока скажем, что их пребывание в Галаховке бывает кратковременным, не более трех месяцев подряд, однако накладывает заметный отпечаток на весь круглогодовой цикл жизни поселка. И не мудрено, поскольку на одного коренного жителя, даже грудного младенца, приходится по одному, а то и по два дачника. О них думают, их вспоминают даже в лютую стужу, когда началом дачного сезона и не пахнет.

— Помнишь, Раиса Петровна, как я позапрошлой весной ногу подвернула? Рано это было, дачники еще не приехали.

Раиса Петровна помнит. Как же ей не помнить, если у нее самой в ту пору, как раз перед появлением первых дачников, радикулит разыгрался…

— Так ты представляешь, до сих пор у меня нога ноет. Надо будет, как только приедет на лето к бабке Гриппке ее хирург, опять ему показаться…

Краткий исторический очерк. Галаховка возникла в 1885 году, через двадцать четыре года после отмены крепостного права. Возможно, вульгарные социологи усмотрели бы между этими столь различными по своему характеру событиями прямую связь. И расценили бы тот факт, что разночинный люд основал поселение для летнего отдыха и времяпрепровождения как смелый вызов латифундиям и их владельцам, еще цеплявшимся за остатки былых привилегий. Но во всяком случае появление простейших построек, как теперь говорят — дачного типа, по соседству с пышными помещичьими усадьбами носило определенный оттенок бунтарства. Видимо, физиономии проезжавших мимо владетельных князей и вельмож не раз презрительно кривились при виде этих жалких хибарок и их обитателей. Тех самых, что пытались разводить на неухоженной земле тюльпаны и гортензии, руководствуясь советами, почерпнутыми во французских журналах.

Нашлись, однако, люди, которым дачное дело пришлось по вкусу. В отличие от брезгливых вельмож, они учуяли в нем, если выражаться по-современному, неплохой бизнес. Стараниями предприимчивых купчиков и прасолов Галаховка отстраивалась и приобретала вполне благопристойный вид. От врачей, мелких служащих, артистов, учителей требовалось только одно — давать деньги. И они давали деньги за право пить по утрам парное молоко, собирать цветочки, ловить бабочек, играть на расчищенных площадках в крокет. Галаховка-дачная расширялась и процветала.

Но началась война, пришла революция, за нею новая война, теперь уже гражданская, и людям стало как-то не до крокета. Одни дачи стояли заколоченные досками, в других спешно устраивались приюты для ослабленных голодом детей. Галаховка обезлюдела…

И, возможно, она бы окончательно захирела, если бы ей не выпала другая судьба.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

рассказывающая о мелком дорожном происшествии, которое имело, впрочем, крупные последствия

Это был странный поезд, двигавшийся по дальней магистрали вопреки всем физическим и логическим законам. Если вычертить на листе ватмана график его движений, то он имел бы причудливый вид: состав то тащился со скоростью престарелого пешехода, то мчался во весь опор, будто зверь, преследуемый по пятам сворой быстроногих борзых. Случалось, он на всех парах проскакивал большие узловые станции и вдруг застревал на каком-нибудь безвестном разъезде. Поезд выбился из расписания — и этим объяснялось его странное поведение.

В те годы на железных дорогах страны бродило немало таких отставших и заблудших поездов. Они пропадали в пути неделями, их разыскивали, как разыскивают разбредшихся по степи телят. Ко времени, когда они прибывали в пункт назначения, у поездной бригады успевали отрастать пышные бороды, а у исхарчившихся пассажиров во все стороны выпирали ребра.

Таким вот поездом и ехал в Москву Матвей Канюка со всем своим семейством. Ехал уже шестые сутки, оставив позади отчий кров, родной хутор и весь привычный с детства мир.

За свою почти сорокалетнюю жизнь Матвей Канюка прошел две школы. Одна была обычной, городской, в которой Матвей научился читать и писать, познакомился с частями света, зазубрил закон о сообщающихся сосудах и твердо усвоил, что der Tisch — по-немецки стол, а der Stuhl — стул. В этой школе, неизменно на последней парте, всегда на последней, расположенной у самой стены, Матвей просидел семь лет. Единую городскую семилетку в те времена было модно называть школой жизни. Но юный Канюка так ее не воспринял. И, выйдя из школы, продолжал усердно брать уроки у окружающей действительности, памятуя, что учиться никогда не поздно. Во всяком случае спешить с завершением образования не след. Может быть, сказались наставления отца, Лазаря Канюки, постоянно твердившего сыну:

— Поперед батьки в петлю не суйся!

Поезд замедлил без того неторопливый ход и со скрипом затормозил. До Москвы оставалось тридцать с небольшим километров. Пассажиры уже уложили вещи, оделись и теперь сидели на чемоданах, сундуках, узлах в ожидании встречи с загадочной шумной столицей. Встреча эта пугала неизвестностью. Бесконечные дорожные разговоры о московском жулье, о сумасшедшем уличном движении в городе городов подогрели уже кипевшие страсти. Канюки условились: что бы ни случилось, твердо держаться одного пункта — Казанского вокзала, который к тому же, по всем расчетам, должен был служить и временным прибежищем семьи.

Утомленный длительным бездействием, Матвей Канюка решил выйти из поезда, чтобы немного размяться, предварительно повторив жене еще раз строгие наставления относительно вокзала.