Мои слова, кажется, поражают его, как ракетный удар. Почему? Он остается очень неподвижным в течение долгих мгновений, прежде чем уйти, взволнованно запустив руку в волосы.
— Ну, ты не получишь их от меня.
И это его беспокоит. Это видно. Во мне есть что-то яростное, почти защитное, что хочет заглянуть глубже, выяснить, что заставляет его не любить, когда к нему прикасаются. Будет ли мой допрос беспокоить его, хотя? Прошло так много времени с тех пор, как мне было с кем поговорить. Может быть, я сделаю это неправильно. Может быть, я не знаю, как быть другом, особенно такому явно замученному человеку, как ему.
— Ты хочешь, чтобы я ушел?
Я шепчу:
— Нет.
Часть моего напряжения спадает, хотя я и не знаю почему. Что-то внутри зовет меня остаться.
— Если тебе не нравится, когда тебя трогают, почему твои друзья наняли меня?
— Они не знают. — Он поворачивается, скрестив руки на груди. — Они явно ничего обо мне не знают, иначе не послали бы меня на неделю отдохнуть на остров.
Последнее слово он произносит так, как будто оно на вкус как форель недельной давности.
— Тебе не нравится расслабляться? — Я хихикаю. — А что нравится?
— Быть продуктивным. Работать. Заключать сделки.
Я плюхаюсь навзничь на кровать.
— Я устала просто думать об этом.
Мягкость покрывала на моей голой спине так приятна, что я закрываю глаза и наслаждаюсь этим ощущением, потираясь о него, как котенок. Когда я снова поднимаю веки, Линкольн смотрит на меня сверху вниз. Я наклоняю голову и рассматриваю его, замечая его напряженную челюсть и выпуклость спереди на брюках. Я знаю, что это значит, потому что мои сестры говорили мне об этом несколько раз в течение недели.
Это значит, что он возбужден, девочка, и ты выполнила свою работу.
Линкольн возбужден, но не хочет моих прикосновений.
Я не знаю, как сделать его счастливым. И… понимаю, что хочу этого.
Что-то внутри меня говорит, что он уже очень давно не был счастлив.
— Ты чертовски восхитительна, — хрипло говорит он, прижимая руку к открытому рту. — Я никогда не видел ничего или никого, кто подходил бы так близко.
— Спасибо, — шепчу я, не зная, что еще сказать. — Линкольн?
Мышцы его горла напрягаются.
— Да?
— Я не могу удовлетворить тебя физически, но что, если бы я могла помочь тебе расслабиться другими способами?
Его скептицизм очевиден.
— О, да? Как?
Я пожимаю плечами.
— Это мой остров. Я могла бы показать тебе такие красивые места, что ты не сможешь отвести дух.
— Я сейчас не могу отдышаться, — говорит он хриплым голосом, кажется, удивляясь самому себе. Этот промах раздражает его, и его поведение меняется, переходя от открытого к командирскому. — Ты моя на неделю, Нова. Я буду решать, что нам делать. — Он зацепляет пальцем пояс моих трусиков, каким-то образом избегая соприкосновения с моей кожей, и прежде, чем я успеваю спросить о его намерениях, единственная оставшаяся одежда на моем теле снимается. — Прямо сейчас я хочу посмотреть, как ты кончаешь.
В одно мгновение мое сердцебиение ускоряется до тысячи миль в час, страх перед неизвестностью снова наваливается на меня.