Как жаль, что так поздно, Париж!: читать начало книги онлайн

Только в 1953 году, после смерти «отца народов», Свидерский вернулся на философский факультет. Защитил докторскую, стал профессором, заведующим кафедрой. Его научные статьи, книги становились событием, а его ученики – доцентами, профессорами, заведовали кафедрами в других вузах.

В 1972-м грянула новая беда. Одна из ассистенток кафедры Лена Рихтер (между прочим, родственница знаменитого Рихтера) уехала вслед за мужем в Израиль. Свидерский опять поплатился работой, его отстранили от заведования кафедрой – на этот раз «за потворство международному сионизму». Сейчас звучит анекдотом, а тогда было истинной трагедией: у человека буквально из рук насильно вырывали его дело, его детище.

Он стал профессором-консультантом, но и этого места в конце концов лишился. На излете тоталитарной эпохи, под занавес, коммунистический режим еще очень больно жалил неугодных ему. В 1983 году стряслась последняя в жизни профессора Свидерского неприятность такого рода.

Должен был выйти в университетском издательстве сборник научных статей, посвященных проблемам семиотики. Ученики Свидерского оказались причастными к изданию. Один был автором, поместившим в сборнике статью, другой – рецензентом, похвалившим сборник, а третий… пошел с доносом в обком партии. Разразился скандал, сборник объявили идеологически вредным, посыпались санкции и кары. Университет опять – в который раз! – «потерял лицо» и, забыв, что он аlma mater, а не злая мачеха, вытолкал из стен своих родного сына. Гордиться бы университету профессором Свидерским, а его без всяких почестей отправили на пенсию за провинности.

Спустя десять лет, в ноябре 1994 года, Владимир Иосифович умер. Готовясь к уходу, написал завещание, где перечислял свои научные труды, именно их, как главное богатство, оставляя в наследство живущим…

И вот я приезжаю в Сестрорецк и рассказываю про эту самую «Спортивную неделю», о существовании которой даже не подозревала. А Борис, оказывается, очень хорошо ее знает: «Все, кто в городе интересуется спортом, читают ее». Я спортом на тот момент совсем не интересуюсь, но соглашаюсь принять обкомовскую «милость».

– Зачем? – возмущается Стреляный. – Надо книгой заниматься, а не газетой.

Но я – рабочая лошадь, и меня тянет в стойло. Особенно если газетное. А книга? Книга все еще кажется мне чем-то эфемерным – неужели она все-таки когда-нибудь появится?

Она бы и не появилась, если бы не Стреляный. Он, можно сказать, заставил меня ее написать.

2 мая 1984 года я впервые в жизни пришла на футбол. Поразило все: семьдесят тысяч человек на трибунах, какая-то необыкновенная вольность во всем – в том, как кричат, как свистит ветер, какое широкое небо над зеленым полем…

В этот год «Зенит» стал чемпионом страны, а я, не пропустив ни одного «домашнего» матча, в любую погоду приезжала на стадион. Бывало даже так, что Борис оставался дома у телевизора, а я уезжала на Кировский.

Другой моей любовью стал баскетбол: «Спартак» и «Жальгирис» – великие команды. Однажды я уговорила Галю Зяблову поехать вместе со мной на турнир в Каунас. Сабонис, Куртинайтис, Хомичюс и наши во главе с Кондрашиным, и армейцы – с Гомельским. Была зима, мороз, а литовские модницы с высокими прическами ходили без шапок – тогда это поразило, а сейчас стало общим местом. Обратно возвращались через Вильнюс, билетов не было, и ленинградцев разместили в вагоне-ресторане.

– Билеты в кассе только для участников войны, – сказал кто-то.

– Мы тоже участники войны. С Гомельским, – сострил один из наших.

А в Ташкенте, куда я ездила на спартакиаду школьников, была, наоборот, несусветная жара. По этой жаре я пошла искать дом, в котором жила Ахматова. Длинная-длинная улица Жуковского, давно пересохшие арыки и почти такие же, как в Пржевальске, тополя…

Дом не сохранился, а старый базар я еще застала, это возле цирка, где проходили детские соревнования по боксу и было прохладно, не то что на улице.

Все это есть в моем рассказе «Слышно, как падают желуди». Про футбол – «Ложа прессы». А про баскетбол – рассказ «Высшая лига», нигде не опубликованный, как и «Улица Воровского», «Инга», «Конспект романа», большинство стихов, да мало ли что еще… Волнует ли это меня? Нисколько. Все в жизни случайно, и мое «писательство» в том числе. Вот чувство долга, ощущение чего-то невыполненного, кому-то, кто в этом, возможно, нуждался, недоданного – мучает всю жизнь. Особенно по ночам, проснешься и начнешь вспоминать: не сказала, не сделала, не позвонила, обидела, ничего уже не вернешь. Вот это – ужас.

Одиннадцать лет (сама себе удивляюсь!) я проработала и спортивной газете. Пятнадцать – в «Скороходовском рабочем», пять – в «Ленинградском рабочем», четыре – в «Авроре»… «Оглянешься – бог мой, давно ли?..» Лучше не оглядываться. Инерция жизни сильнее ее таинственности.

Года четыре подряд после майских праздников, числа шестого обычно, я уезжала в Хаапсалу, заставляла себя уезжать. Жила в гостинице и выполняла самой себе заданную норму: пять страниц в день. За десять дней выходило примерно два листа (печатных). После чего возвращалась к «спортивным заботам».

Эти стихи (если это вообще стихи) из цикла «На затычку». (Еще у меня есть стихи «Из троллейбуса», но об этом после.) Помню, как в Краснодаре, в «Комсомольце Кубани», мы с Инной делали полосу на сборе урожая, и ответственный секретарь сказал: «Вот здесь остается дырка, надо бы ее чем-нибудь заткнуть. Хорошо бы стихами». Но тех своих стихов я, конечно, не помню, а эти помню, написанные по такой же просьбе: «Магда Иосифовна, хорошо бы сюда стихи, а то – дырка».

Когда началась новая (перестроечная) жизнь, мы из маленькой четырехполосной «Спортивной недели» сделали большую (шестнадцать полос) газету «Спорт. Человек. Время» («СЧВ»). И почти все спортивные журналисты города собрались около нее. Было шумно и весело, и молодо, и свободно, и казалось, что это теперь – навсегда. Но почти сразу же начались проблемы. Финансовые. И в конце концов они всё задушили. И все разошлись – кто куда.

Одно время мы работали на двух «площадках» – на канале Грибоедова (Екатерининском) и на Фонтанке, что и нашло отражение в такой вот моей песенке:

Мы действительно поначалу выходили по четвергам, и в рекламной листовке написали: «В четверг и больше никогда». Так назывался знаменитый фильм Эфроса.

От спортивной газеты у меня остались, во-первых, любовь к футболу (и не только), а во-вторых, замечательные ребята, с которыми я работала. Теперь это уже «солидные» люди, газетные начальники. Сережа Лопатенок – ответсек газеты «Спорт. День за днем», а литературным редактором в ней – Кирилл Легков, Костя Осипов пишет книги о боксе, Боря Ходоровский – «известный петербургский спортивный журналист», как недавно написали о нем «Известия».

Все они пришли ко мне юными, начинающими, но, в отличие от меня, прекрасно разбирались в спорте. И я не обижалась, а смеялась вместе с ними, когда они написали в спецвыпуске к моему дню рождения, что «редактор “Спортивной газеты” ничего не понимает в спорте».

Недавно Кирилл пришел к нам в Союз журналистов со своим сыном Антоном, которого мы с Мариной Скалдиной (ее мне тоже «подарила» спортивная газета) помнили едва ли не грудным. «Магда Иосифовна, определите, пожалуйста, может ли он стать журналистом, он хочет поступать на журфак…»

Ничего себе просьба. Мальчик в одиннадцатом классе, но очень похож на себя маленького. Сколько же это лет прошло! Вот так и замечаешь, как движется время и как мы движемся вместе с ним.

В следующем году исполнится шестьдесят… Давным-давно, когда был мальчишкой и начинал играть, шестидесятилетние казались древними стариками, ископаемыми. Через год он станет ископаемым. Почему через год? Он уже ископаемый…

За иллюминатором – ослепительно белый плотный туман. Смотреть в иллюминатор тягостно. И тягостно думать, что – стар, стал брюзгой, испортился характер, а Полина, конечно, забыла положить синие носки, в которых только и можно выходить на игру, иначе проиграем.

В гостинице, распаковав тяжелую, длинную, как ракета, сумку, увидел: про носки Полина позабыла. «А-а, – подумал с раздражением, – все равно проиграем».