— «Белнап и Роуз», — сообщает Калверсон. — Постой-ка, ты думаешь, там убийство? Чертовски людное место для убийства.
— Точно, «Белнап и Роуз», — отзываюсь я. — Слушай, в остальном потерпевший одет так себе, похвастаться нечем. Простой коричневый костюм, старая рубаха с пятном на кармашке, разные носки. И ремень на нем был — дешевый коричневый поясок. А лигатура — настоящая кожа, ручная выделка.
— Предположим, — говорит Калверсон. — Ну пошел он в «B&R», купил себе стильный ремешок, чтобы на нем повеситься.
— Вот-вот, — вставляет Макгалли, переворачивая страницу.
— Неужели? — Я в нетерпении встаю из-за стола. — Выглядит очень правдоподобно. Я собираюсь вешаться. Я — обычный парень, одеваюсь по-простому, у меня, надо думать, дома не один ремень. Зачем бы мне тратить двадцать минут на поездку в шикарный магазин мужской одежды, покупать особый ремень для самоубийства?
Я немного разгорячился, подался вперед, расхаживаю туда-сюда перед столом, поглаживаю усы.
— Почему бы мне, знаешь ли, не воспользоваться теми, что у меня есть?
— Кто его знает? — тянет Калверсон.
— И главное, — зевнув, добавляет Макгалли, — кому какое дело?
— Да… — спохватываюсь я и сажусь на место, снова открываю свою тетрадку. — Конечно.
— Ты Пэлас, прямо инопланетянин, — замечает Макгалли и, быстрым движением скомкав спортивную страничку, швыряет ее мне в голову. — Как будто с другой планеты!
Глава 2
За столом охраны в здании Уотервест сидит дряхлый старик. При виде меня он медленно моргает, словно только что очнулся от дремоты. Или от смерти.
— У вас здесь с кем-то назначена встреча?
— Нет, сэр, я полицейский.
На охраннике сильно помятая рубаха, форменная фуражка изуродована вмятиной на тулье. Утро уже не раннее, но в сером вестибюле тускло. В полумраке вяло мотаются по полу шарики пыли.
— Я — детектив Генри Пэлас, — предъявляю ему значок, но он не смотрит. Мне все равно, и я заботливо прячу значок обратно. — Я служу в следственном отделе полиции Конкорда и сейчас расследую подозрительную смерть. Мне нужно побывать в офисе компании «Мерримак. Жизнь и пожары».
Старик откашливается:
— Ты что это, сынок? На голову выше всех, что ли?
— Примерно так…
Дожидаясь лифта, оглядываю темный вестибюль. Гигантское, тяжелое и приземистое растение сторожит один угол; над рядом латунных почтовых ящиков — безжизненный пейзаж Белых гор; престарелый охранник изучает меня со своего насеста. Вот что видел мой страховщик утром сутки через сутки, начиная рабочий день. Когда со скрипом открывается дверь лифта, я втягиваю ноздрями затхлый воздух. Здесь, в вестибюле, ничто не противоречит версии самоубийства.
Босса Питера Зелла зовут Теодор Гомперс. Бледный, одетый в синий костюм мужчина с обвислым подбородком ничуть не удивился, услышав от меня новость.
— Зелл, значит. Жаль. Налить вам?
— Нет, спасибо.
— Как вам погодка, а?
— Угу…
Мы сидим у него в кабинете, и он пьет джин из низкой рюмочки, рассеянно потирает ладонью подбородок, поглядывает в большое окно на снег, засыпающий Игл-сквер.
— Многие говорят, это из-за астероида, снег-то. Слыхали, да?
Гомперс говорит негромко, задумчиво, не отрывая взгляда от улицы за окном.
— Только это вранье. Он еще в двухстах восьмидесяти миллионах миль, не так близко, чтобы влиять на погоду.