Вревский сказал сержанту:
— Быстро — до института — взять водку, стаканы и через минуту обратно.
Машина развернулась, и тут, когда они остались одни, Матя ощутил страх — машина как-то ограждала их от неизвестности — от черных зубцов и груд кирпича…
— А мы пока пойдем, — сказал Ежов. — Фотографы идут?
— Через пять минут будут, — сказал Матя. — Они же пешком.
— Правильно, — согласился Ежов.
Ему было интересно, даже забыл о боли в глазах.
— Смотри, перепахало как!
От центра полигона вдоль дороги, разбегаясь, шли прямые борозды, Матя не знал, отчего они возникли. Одна из борозд пересекла дорогу, и пришлось остановиться. Матя был рад, что дальше они не поедут. Он был не настолько пьян, чтобы презреть опасность.
Над тундрой выл ветер, правда, не ледяной, а как будто лишенный теплоты либо холода. Туча, все еще ненормальная цветом, нависала над ними, и начался редкий дождик. Матя подумал, как он хорошо сделал, что не забыл надеть ушанку. Он засунул руки в карманы.
— Пошли! — весело приказал Ежов.
— Зачем? — вырвалось у Мати.
— Так отсюда ничего не видно! Что мы, под дождиком плясать пришли, мать твою! Пошли, пошли…
Ежов почти игриво потащил за рукав высокого Матю, и тому ничего не оставалось, как идти к убитому городу. Алмазов шел сзади и вроде бы тоже чувствовал себя не в своей тарелке.
Дорога вскоре исчезла — она была перепахана рытвинами и бороздами, вызванными пертурбациями воздуха, смерчами, а также глыбами земли, отброшенными далеко от центра взрыва. Ежов замедлил шаги и наконец остановился у груды кирпича, в которой Матя с трудом узнал стоявшую здесь только что трансформаторную будку, — и то лишь увидев обрывки проводов и раскиданные по земле части самих трансформаторов.
— Ну где же они? — сказал Ежов. — Так и замерзнуть можно.
Вроде бы он протрезвел на холоде, но ему не хотелось оставаться трезвым. Матя лихорадочно, как на экзамене под взором профессора, старался придумать предлог, чтобы не идти в город. Он готов был влить в наркома ведро водки, он готов был и сам напиться и упасть — только бы возвратиться в безопасность института.
Сзади донеслось урчание «эмки», которая, подпрыгивая, лезла через борозды и ямы. Но и ей пришлось остановиться шагах в двадцати. Пока дверца открывалась, Матя направился было к машине — все прочь от города, но Ежов остановил его:
— Ты куда? Принесут.
И на самом деле принесли. Сержант разливал по стаканам, капитан держал поднос.
Выпили все, снова без закуски. Ежов велел выпить и сержанту с капитаном. И велел дальше идти вместе. Мате было уже все равно — секретность или не секретность. Какое ему дело — он свое взорвал! Теперь надо идти домой и спать.
— Спать хочется, — сообщил он Ежову. Голос плохо слушался его.
— Отоспишься на том свете, — сказал Ежов трезво и зло. — А если сомневаешься, я тебе помогу.
«Сколько он выпил? Во мне уже два стакана. А в нем — три. И держится. А меня ведет, голова живет отдельно, и мысли из нее вываливаются через дырявую шею».
— Пошли, — сказал Ежов. — Наш долг — обследовать. Где фотографы?
Те как раз подошли. Они запыхались, они были взволнованы, глаза блестели от возбуждения и водки. Матя встретил взгляд Хазина, тот боялся идти, он знал о радиации.
Дальше шли, растянувшись в цепочку. Первым шагал маленький Ежов — шуба его была распахнута, фуражка намокла и потемнела от дождя, лицо блестело от воды и пота.
— Нам нет преград! — пел он «Марш энтузиастов». — Ни в море, ни на суше! Нам не страшны ни льды, ни облака…
Он погрозил пальцем нависшему облаку, и Матя сжался, потому что ощутил, как это облако вываливает на землю запас радиоактивных отходов взрыва.
Они вышли на полигон со стороны догоравшего ангара, из которого торчал потемневший нос бомбардировщика.