Избранные произведения. III том: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты чего задумался? — спросил Распутин. — Или оробел? Тебе передо мной робеть не след. Ты лучше скажи, умеешь на гитаре играть и петь? Или врут про тебя?

— Я играю немного…

— Ох уж притворяешься… Сейчас со мной выйдешь. Не спешишь?

— Нет, Григорий Ефимович, не спешу.

Они вышли на мороз. Григория Ефимовича ждал автомобиль с заведенным мотором, чтобы не заглох. Шофер был в шубе и меховой шапке. У Феликса авто не было — ему идти от Головиных до своего дворца — два шага. Но он почувствовал укол ненависти к этому мужику, который осмелился приехать на собственном авто, тогда как он, Юсупов, таится даже от собственных слуг.

— Садись, — сказал Распутин, копаясь пальцами в длинной черной бороде. — К цыганам поедем.

— Стоит ли?

— А ты, Феликс, не рассуждай. Никто тебя не увидит. Мы ресторан закроем, всех вышвырнем. Меня ждут.

И тогда Феликс, вздохнув, подчинился, потому что раз уж ты пошел на жертвы, вряд ли стоит останавливаться на полдороги. Да и любопытно поглядеть — что же такое распутинский кутеж. О них в Петербурге чего только не говорили.

Кутеж оставил гудящую голову, стыдные и вовсе не разгульные воспоминания и память о чувстве постоянного страха — а вдруг появится кто-то из знакомых?

После этой бурной ночи Распутин стал благоволить к красивому камер-пажу. Несмотря на слухи, Григорий Ефимович не был склонен к содомскому греху, впрочем, как сам признавался, по пьяному делу баловался и мальчиками. Но любил баб.

Вот и на лечебном сеансе, когда Феликс отчаянно боролся с гипнозом, он князя трогал, оглаживал, чуть не слюнявил, но знал меру и предел.

Лечил он князя в своей спальне — небольшой комнатке в обширной, многокомнатной, но тесной и неуютной квартире на Фонтанке.

Вдоль одной стены стояла узкая кровать, небрежно застеленная спальным мешком из лисьих хвостов, — подарок, как сказал старец, от Анны Вырубовой, его главной покровительницы и почитательницы. Напротив кровати стоял громадный сундук, в нем можно было упрятать медведя, а опершись о него спинкой, раскинуло лапы подлокотников старое продавленное кожаное кресло — в нем-то и полулежал Феликс, пока старец совершал над ним свои действия.

В красном углу висело несколько образов, горела лампада, на стенах в рамках, а то и без — прикнопленные, висели портреты государя, государыни и их детей, а также лубочные картинки, изображавшие сцены из Священного Писания, — такие листки можно было купить на базаре по пятаку.

— Все, — сказал старец, — поднимайся, пошли чайком побалуемся. После сеанса обязательно надо горячим настоем жилы разогреть.

В столовой на овальном столе кипел золотопузый самовар, стол был накрыт скатертью, на ней расставлены блюда и тарелки со сладостями, до которых Распутин был большой охотник. Полюбившемуся Феликсу он подвигал тарелки и хвалил халву, конфеты и печения. Феликс глядел на толстые, расплющенные на концах пальцы — под ногтями черно — и холодно, разумно радовался решению — он отравит Распутина. Он подсыпет яда в пирожные. Где бы отыскать надежного доктора?

— Гитару принес? — спросил Распутин, хотя знал, что гитара у князя с собой. Сам отобрал гитару, встретив у черного хода, — на секретности визита настоял князь.

Князь, все еще находясь в некотором трансе, потому что его воображение диктовало ему сцены смерти Распутина, пел задумчиво, негромко, в основном цыганские романсы, которыми прославился в Оксфорде.

Распутин сидел, опершись о ладони согнутых в локтях рук, всхлипывал и твердил, что пение Феликса — ангельское. И что он ни попросит — старец ему сделает. Хочешь любую бабу, даже великую княгиню? И тут же спохватился, захохотал, вспомнил, что у Феликса уже есть великая в женах.

— Но, может, хочешь министерское место? Какое министерство тебе по нраву? Ведь ты будешь получше министром, чем эти старые грибы? Ты орешка попробуй, в сахаре орешек, а потом еще нам сыграешь.

Феликс понимал, что ему хочется подчиняться старцу, хочется угодить ему. Это наваждение, от которого надо избавиться. Если не избавишься, Распутин разоблачит тебя и убьет. И Феликс радовался тому, что осознает опасность и потому будет в силах с ней бороться.

На прощание старец принялся упрашивать Феликса, чтобы он как-нибудь привел с собой красавицу жену. Обещал, что посмотрит, здорова ли она, а если нужна помощь, то помолится за нее. Он говорил вроде бы серьезно и доброжелательно, но глазки пронзали страхом, а по лицу блуждала гадкая ухмылка — может, она и привиделась князю.

Медлить более было нельзя еще и потому, что Феликс подлежал мобилизации — все члены императорской фамилии, ее младшего поколения были на фронте. Впрочем, удивляться тому не приходилось — по традиции все без исключения, даже хронически больные принцы, с раннего детства были приписаны к полкам, кончали кадетские корпуса и офицерские училища. Это тоже сыграло плачевную роль в истории России — ее правящая верхушка, если не считать наследника престола, который получал более широкое образование, состояла из кадровых офицеров армии или флота, то есть к современной политической жизни была не приспособлена. Впрочем, и сам Николай II лучше всего чувствовал себя во главе полка, на параде или на учениях. Но уже в штабной комнате он терялся, потому что офицером был старомодным, бесталанным, для парадов, а не для танковых сражений. Беда русского командования, когда все определяла близость к престолу, была связана, разумеется, с деградацией самой империи. Ведь в наполеоновских войнах император не смел после первых неудачных попыток командовать Кутузовым и Барклаем. А вот Плевну в 1877 году штурмовали долго и неудачно — августейшие полководцы на роль Наполеонов не годились.

Феликсу помогло то, что казалось ему проклятием, — он не принадлежал по крови к царской семье, и никто не мешал его отцу дать сыну гражданское образование. Отец полагал, что Оксфорд откроет сыну истинную карьеру в современном государстве. Оксфорд ничего не открыл, только прибавил сплетниц и врагов. И Феликс, уже по собственному разумению, резко сменил карьеру и по возвращении из Лондона отправился в Пажеский корпус. Он стал камер-пажом, правда, с опозданием. Но теперь после трех лет войны камер-пажей стали отправлять на фронт.

Так что надо было торопиться со своими планами.

Главного кандидата на роль соучастника подобрала Феликсу Ирина. Им нужен был член императорской фамилии. Если не будет великого князя, то Феликс рискует оказаться на каторге, как бы ни радовалось общество. Великий князь станет щитком. Но где найдешь такого, кто не струсит, не спасует перед фактом измены государю. Кто не выдаст заговор по глупости — быть участником провалившегося заговора позорно, и тут рискуешь оказаться посмешищем.

Ирина недаром собирала сплетни и слухи. Она нашла соучастника там, где, казалось бы, и не отыщешь такового. Им был Дмитрий Павлович, кузен государя, сын отщепенца в семействе, ибо Павел Александрович умудрился жениться вторым браком на разведенной жене полковника. Незнатной женщине, да еще разведенке, нечего было делать во дворце. Павел прожил несколько лет в Париже, а сейчас командовал гвардейской дивизией без особого успеха и желания — но он исполнял свой долг. А сыну не досталось даже дивизии. И сын не скрывал своей ненависти к Распутину и его клике, за что был в немилости. Ему тоже хотелось стать спасителем Отечества.

Феликс позвонил Дмитрию Павловичу. Сказал, что должен встретиться по неотложному делу.

Знакомство их было чисто светским, в их кругу так по телефону не разговаривали. Из этого следовало, что дело не бытовое, не семейное… Дмитрий Павлович согласился принять Юсупова в пять часов.