— Ну и как вам? — спросил поэт. — Впечатление оказывает, а?
— Оказывает, — осторожно сказала Зоя Платоновна, возвращая листы. — Много написали.
— И я говорю, что много, выпуску меня большой, надо как-то утилизацию проводить. А они мне не хотят газетной страницы пожертвовать.
— Вы уходите? — спросила Зоя Платоновна.
— Нет еще… — Но тут поэт увидел, что, пользуясь моментом, юный Мухоморин сбежал из комнаты. И даже прихватил с собой портфель.
— Не вернется он, — сказала Зоя Платоновна. — Я знаю таких молодых людей, у которых не хватает духа сказать человеку «нет».
— А он хотел сказать мне «нет»? — Серый поэт вышел вслед за Зоей Платоновной в коридор.
— Именно так. Но мне нужное вами поговорить. Вы не возражаете?
— Про мое творчество? — спросил поэт.
— Про жизнь вообще. Пять минут, не больше.
— Только чтобы не больше, — предупредил поэт.
На улице было прохладно, но дождя с утра не было, поэтому скамейки в сквере просохли, а свежим холодным ветром сдуло влагу с желтых листьев.
— Ну, излагайте, — сказал серый человек. — Только коротко. У меня дела.
— Знаю, — сказала Зоя Платоновна, — палатку надо открывать. Вдруг снова Леонида Андреева за бесценок принесут…
Крымский-Москвич приоткрыл в изумлении рот. Такого от московской старухи он не ожидал. Ну, может, стихотворной критики ждал или даже предложения взять стихи и напечатать в Москве, в центральном журнале, а почему нет? Стихи хорошие.
— Это какого Леонида Андреева?..
Но Зоя не намеревалась терять инициативу.
— А стихи откуда переписывали? Из альбома, да?
— Из какого альбома?
— А из того, который вам юная дурочка на макулатуру притащила вместе с бабушкиными письмами и Леонидом Андреевым, да еще с альманахом «Северные цветы».
— Откуда ты знаешь? — Поэт сделал попытку подняться со скамейки и бежать, но Зоя Платоновна была к этому готова и сжала его кисть твердыми пальцами бывшего шофера.
— Сидите, — сказала она. — И слушайте.
— Ничего не знаю. Альбома не видал.
— Молчать, жулик, — сказала громким шепотом Зоя Платоновна. — Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что было на самом деле. Вы — безнадежный графоман. Вирши ваши, я имею в виду вирши вашего собственного изготовления, — безнадежны, за несколько лет планомерной осады газеты и снабжения кое-кого книжками по сходной цене вам удалось пробить только один опус… — Два!
— Второго я не углядела. Не важно. И вдруг совсем недавно вы, по словам той же Сонечки, начали писать лучше. Значит, или в вас прибавилось таланта…
— А если прибавилось?
— А вот не прибавилось! Вы не такой уж идиот, чтобы переписывать стихи из книг. Значит, вам в руки попал источник, вернее всего рукописный, такой, что вам показало» безопасным, чтобы из него черпать. Если бы мне вчера случайно не пришлось узнать, как вы купили у той молодой жен шины бабушкин альбом, я бы, наверное, еще долго ломала голову. А теперь ясно. Вы взяли альбом…
— Ничего подобного!
— Ваши глаза вас выдали!
Эта банальная фраза из следовательской литера туры неожиданно оказала эффект: поэт зажмурился и ответил, не размежая век: