— Но, наверное, не запомнили, кто стрелял? Не увидели?
— Почему вы так думаете?
— Я ничего не думаю. Но учтите, что от вас я и не требую, чтобы вы кого-то запомнили. Раннее утро, перепуганная стрельбой женщина… даже суд никогда не рассчитывает на такие подарки. Да и я, как профессионал, ваши показания принимал бы с подозрением.
— Значит, я ничего не видела?
— Ваше дело.
— А как себя чувствует Петренко?
— Пострадавший находится в больнице и просит отпустить его домой, потому что полагает, и притом с основанием, что больница не самое безопасное для него место.
— Вы его прячете?
— Мы не в Америке. У нас для этого денег нет. Но место, где он лежит, не афишируем.
— Если они захотят, то доберутся до Петренко?
— Может быть.
— И убьют его?
— Допускаю.
— И вас не будет мучить совесть?
— Я подозреваю, что сегодня чуть попозже он смоется из больницы. И его не поймают. Вас это устраивает?
— Спасибо. А что известно об Алене Флотской?
— А что может быть о ней известно? Покончила с собой. Думаю, что всерьез она и не собиралась этого делать. Но так получилось. Уже не первый случай в моей практике. Хотят пугнуть, а дозу не рассчитывают.
— Вы так уверены?
— Она не оставила предсмертной записки, но я отыскал ее записную книжку. В ней записи на ближайшие дни, настоящие самоубийцы так не делают.
— Уже известно, почему она это сделала?
— Вы любопытная, Лидия Кирилловна.
— Как и всякая женщина.
— Мы не рассказываем посторонним тайну следствия. Но с вами я могу поделиться. При одном условии.
— При каком?
— Если вы дадите мне слово, что в самом деле раньше не были знакомы с погибшей и позвонили ей случайно.
— Я же сказала! Я ее так и не видела! Мне нужна была шкатулка, вернее, информация о шкатулке, которую мои родственники передали на хранение ее бабушке в тридцать восьмом году.
— А где эта шкатулка теперь?
— Это меня интересует не меньше, чем вас. Ко мне сегодня приходила Соня Пищик, она говорит, что шкатулка хранится дома у Алены.
— Ага, — сказал Шустов.
— Что это означает?