Но Миша Кураев ничего не почувствовал — видно, он шел по обычному теплоходу, по обычному дневному коридору и не представлял себе, что угроза смерти может совершенно реально нависать над Андреем, который прячется в каюте, как в норе.
— Ты что? — спросил Миша.
Из-за Кураева выглянул ленинградский писатель Миша Глинка — жилистый, прыгучий и непоседливый; когда-то они все вместе были в Репине и Миша Кураев бесконечно спорил с Мишей Глинкой о том, что лучше знает флот, любит море и лучше пишет об этом. Глинку Андрей еще не видел на «Симонове», но, увидев, обрадовался.
— Слухами земля полнится, — сообщил Глинка, останавливаясь в дверях. — Нашего московского гостя ограбили, унизили и еще дали ему по голове сахарной свеклой.
— Последнее — выдумка, — ответил Андрей и бессильно опустился на койку.
— Ну, ты — бледный! — сообщил Кураев.
— Вы заходите, я перепил вчера, — сказал Андрей. Это было правдой, и правдой самой подходящей к этой атмосфере — не станешь же рассказывать этим здоровым веселым людям о том, что только что трепетал в ожидании смерти.
Писатели уселись рядком на аккуратно застеленную койку Гаврилина, и Кураев, чуть смущаясь или лукаво делая вид, что смущается, вытащил засунутую под свитер, за матросский ремень, плоскую бутылку коньяка.
— Не примешь для укрепления здоровья? — спросил он.
— Приму, — сказал Андрей. Иначе сказать было нельзя.
Один стакан нашелся на столике, потом Андрей вспомнил, что второй можно принести из туалета, в нем зубная щетка и тюбик… Он прошел в туалет, взял стакан, выложил его содержимое на полочку и вымыл его. Кураев и Глинка молчали, а если и говорили, то так тихо, что за стрекотанием струйки воды не было слышно. С мокрым стаканом Андрей вышел из туалета. Налево была каюта — Кураев стоял спиной к нему, смотрел в иллюминатор, Глинка листал толстый французский том. Андрей посмотрел направо, на дверь.
И увидел, как ее ручка медленно опускается — человек, намеревающийся войти, не хотел, чтобы его услышали.
Надо было позвать, может, со смехом даже сказать Глинке — он ближе, он бывший нахимовец и привык быстро реагировать на опасность: «Миша, погляди, меня хотят убить».
Ничего Андрей никому не сказал. Он смотрел, как ручка продолжает опускаться, словно это движение можно растянуть до бесконечности.
Тут Кураев обернулся от иллюминатора и спросил:
— Тебя, голубчик, за смертью посылать?
Но дверь уже открылась — ринулась внутрь, как будто была не прямоугольником неодушевленной материи, а зверем.
В прямоугольнике образовался человек.
Кураев сразу сделал шаг ему навстречу.
Но человек ахнул и исчез.
Его рванули в сторону — его унесло какой-то резкой силой, как порыв ветра сносит сухой лист.
Глинка поднялся и, сделав предупреждающий жест, чтобы остановить Кураева, на цыпочках побежал к двери.
Выглянул.
Повернул голову в другую сторону.
— Я мог бы поклясться… — сказал он.
Кураев уже стоял за его спиной и выглядывал в коридор.
Потом посмотрел на Андрея с некоторой укоризной.
— Ты его узнал?
— Нет.
— Куда он мог убежать?