Пепел и пыль: читать начало книги онлайн

На некоторые темы с ним было невозможно разговаривать, даже теоретически. У него имелись свои идеи, своя вера – и точка. Бог для него был почти математикой. Демоны, ангелы и чудеса – абстракции, возможно метафоры. Что-то непознаваемое и закрытое от нас. Духи и привидения, по его мнению, были чем-то из области психиатрии, как и одержимость. Даже чудеса в версии Михала казались скучными. С его точки зрения, они основаны на том, что некий грешник обратился в истинную веру, или посвятил себя ей, или почувствовал призвание. Никакой левитации, исцелений, кровавых слез или летающих кинжалов. Материальный и духовный мир существовали независимо, разделенные непреодолимой границей. И если кто-то утверждал иное, у него начинались нелады в голове.

«Если хочешь знать мое мнение, на эту тему должен высказываться врач, – заявил он под конец. – С той стороны нет возврата. Если ты умер – окажешься в другом мире, и точка. Раз и навсегда. Смерть – будто прыжок с парашютом, а не вращающиеся двери банка. Если ты возвращаешься или переходишь туда и обратно – значит, ты не умер, просто у тебя в башке какая-то хрень. Например, эпилепсия или ты впал в кому. Если кто-то возвращается в самолет – значит, он из него не выпрыгнул. Точка. Может, перепутал люк с дверью в сортир. Но это не повод заявлять, будто на том свете есть зеркала и умывальники. Это всё бредовые видения. Ты не видел иного мира. Нет никаких сфер между этим светом и тем. Есть только наш мир. Мир мозга, электромагнитных волн, кварков и нейромедиаторов. И загробный мир, в котором мы окажемся после смерти. Билет в один конец. Фарш невозможно провернуть назад».

С тех пор мы больше не виделись. Думаю, он за меня беспокоился. Что он хотел сообщить этой книгой? Что я свихнулся, как Феофан? Или что я не первый? Я знал, что вряд ли он согласился бы с этим Рюмьером, который выглядел как воинствующий атеист. Тогда что?

Отодвинув книгу, я подумал о своем друге. О черном кресте под обезумевшим небом, покрытым тучами, переливающимися будто пятна туши в воде.

Возможно, он оказался пленен в Междумирье и его некому перевести.

– Нет, – сказал я, чувствуя себя алкоголиком. Одна маленькая рюмочка. Всего одна. И один переход. Просто проверю, нет ли его там и не нуждается ли он в помощи.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый…»

– Нет.

Оставив «Мистиков», я какое-то время бродил по дому, среди книг, деревянной мебели и десятков масок, фигурок и экзотического хлама, привезенного со всего мира. В пасмурных сумерках все это выглядело довольно мрачно – будто комната ужасов или логово безумного ученого из викторианского романа.

Я сделал себе еще чая.

Включил телевизор и сел в кресло, давя на кнопку пульта и ища что-нибудь, что не выглядело бы издевательством над моей человечностью и разумом. Безуспешно. «Мы вынуждены постоянно меняться, чтобы поспевать за постоянно меняющимся миром. Следует забыть о таких словах, как…» Щелк! «Внимание! Тревога для кожи! Только новейший…» Щелк! «…Работу найдут только лучшие, постоянно ищущие новых вызовов…» Щелк! «На трупе не имелось никаких следов разложения…» Щелк!

Нормальный человек. Ведь так проводят время нормальные люди? Сидят в кресле с пультом в руке и переключают каналы. Или перестают переключать и что-нибудь смотрят. Когда это случилось? Когда телевидение превратилось в кладбище древностей и говорильню для самодовольных имбецилов? Я начал опасаться, что сам не заметил, как миром завладели инопланетяне. Может, новых фильмов больше нет, так как пришельцы располагают скромным запасом, уцелевшим от предыдущей цивилизации, и потому все время крутят одно и то же? А пустоты заполняются бессмысленным бормотанием безмозглых жертв похищений.

Я попробовал найти программу, которая когда-то мне нравилась, но пропала. Пока я пробегáл по всем каналам, мне пытались продать бритву для одежды (что бы это ни значило), полностью абсурдные кухонные приборы и уродливый велотренажер, на котором можно, крутя педали, одновременно размахивать руками. Напоминавшая куклу Барби ведущая была полна энтузиазма, граничившего с экстазом и истерией. Неужели пришельцы не знают, для чего нужен велосипед? Или о том, что можно делать отжимания? Стерев эту программу, я углубился в кропотливую процедуру настройки частот. По мере того как я нажимал кнопки, один за другим появлялись одни и те же каналы, только на разных языках. Бритву для одежды мне предложили по-немецки, по-венгерски и, кажется, по-шведски. Я решил вернуться к этому вопросу, как только окажется, что моя одежда отращивает усы.

А потом я, похоже, вторгся в зону редко используемых частот, поскольку везде натыкался на белый шум. Кошмарный, сверлящий уши звук, похожий на шкворчание жира, и картинка, напоминающая мерцающий белый гравий.

Я только что положил пульт на столик, чтобы свернуть самокрутку, когда среди гипнотически роящихся червячков появилось черное пятно – веретенообразная размытая клякса, слегка похожая на человеческий силуэт, а трещащий, будто электрическая дуга, голос вдруг произнес: «Пеккатор! Пеккатор! Пеккатор!»

Я окаменел с прилипшим к краю папиросной бумаги языком. Положив самокрутку на столик, выключил телевизор. Белый шум отличается тем, что он хаотичен, а мозг не справляется с хаосом, и в конце концов человек начинает слышать в нем якобы осмысленные слова.

Почему-то сегодня мне больше не хотелось ничего смотреть.

Ежи – настоящий маньяк. Якобы у него есть мифическая семейная жизнь, но я не уверен, удачная ли. Почти всегда его можно поймать либо на факультете, либо, если тот закрыт, в библиотеке. Если он каким-то чудом сидит дома, создается впечатление, будто он только и мечтает о том, чтобы все бросить и утонуть в старых бумагах. Так было и на этот раз. Я морочил ему голову дома, добавляя никому не нужной работы, а он радовался, словно я купил ему дельтаплан. Назвать такого книжным червем – слишком мало. Это был книжный тираннозавр.

– Погоди, запишу. Как его звали?

– Феофан или Феоций из Либелы. Между сто девяностым и двести пятидесятым годами. Якобы он оставил некий трактат, возможно в виде писем. Мистик, сидел в пустыне в гробнице. Похоже, копт или грек, но сидел в Абиссинии.

– Ты взялся за историческую культурологию? Я думал, это не твоя область.

– Нет, – уклончиво ответил я. – Мне нужно проверить одну ссылку. Извини за беспокойство, посмотри, когда будет время, ничего срочного. Если хоть что-нибудь о нем найдешь – хорошо.

– Успокойся, это весьма любопытно. Сейчас загляну в «Форестер».

Ну да. Весьма любопытно. Благодарю тебя, Боже, за маньяков. Для Ежи «весьма любопытным» могло быть действие протектора на шинах.

Побрившись, я надел свежевыглаженные брюки, черную рубашку и модный пиджак.

А потом вызвал по телефону такси.

Выходя из дома, я не стал гасить свет.

Идея заключалась в том, чтобы поехать в какой-нибудь клуб и поискать себе девушку. В конце концов, я должен становиться нормальным человеком?

В итоге идея оказалась неудачной.

Во-первых, была середина недели, и большинство девушек занимались чем-то другим. Во-вторых, визит в клуб для кого-то в моем возрасте – лучший способ заработать депрессию. Я не стар, но с первого взгляда ясно, что мне там не место. Вокруг – дети, еще хуже моих студенток. Музыка – тоже для детей. И даже алкоголь казался инфантильным. Терпеть не могу выражения «молодежный клуб» – оно ассоциируется у меня с коммунистической организацией, чуть ли не сияя от пропагандистского лицемерия, и никак не сочетается со случайным сексом в туалете или кокаином.