И молния ударила в большое дерево в центре двора, расщепив его на несколько частей. Части повалились на детскую площадку, погребая под собой качели, на окна дома, выбивая их, на машины, припаркованные рядом. Запахло гарью.
И вдруг, неожиданно даже для самого себя, я пошел.
И путь был мой длинный, долгий. Мне неважно было, куда идти, важно – само движение. Одежду не менял, и она превратилась в ветошь, мылся на вокзалах и в платных туалетах, попрошайничал на улицах, спал где придется, ел что найду, запивал тем же, зарос, истощал, забыл, как говорить. Притворялся немым, слепым, калекой, беженцем. Меня пинали, обзывали, выгоняли, били, проклинали. Я все потерял. Но ничто мне уже не было нужно, раз я был проклят. Проклят и богом, и матерью. Иногда вспоминал о семье. Интересно было, как их здоровье. Но тут же думал, что приму любое их состояние, лишь бы я был вдали от них. Начал молиться. О них, о других людях, о тех, кому я молчал в ответ, о тех, с кем очень хотелось заговорить, но я сдерживался. Молился как мог и как умел.
Два дня не ел. Все шел. Нашел себе удобную палку и опирался на нее своим усохшим телом. Нашел веревку и ею подвязал штаны. Нашел клеенку и прятался под ней от дождя во время пути. Машины обливали грязью, люди – бранью, и только животные были ко мне добры. Прибился ко мне пес. Небольшой, такой же худой, как я. Такой же обросший. Такой же голодный. Прибежал ко мне, когда я отдыхал от летней жары в тени деревьев и думал над своей судьбой, совершенно погрузившись в себя и свои проблемы. Я обнял его, угостил куском размоченного в луже сухаря. Он с аппетитом съел, не побрезговал. Лизнул мне руку и улегся рядом. Так мы и шли с моим верным другом. Искали вместе еду, грели друг друга ночами, купались в реках и озерах, любовались закатами, рассветами, звездами. Загорали под солнцем. Кутались в тряпки от мороза. Я ничего не говорил, и он не проронил ни звука. Никогда не слышал, чтобы он лаял. Может, он не умел? Или, может, так же был проклят небесами и родной стаей?
Так сменилась пара зим в нашем совместном пути, наступила весна. И вдруг в один день я услышал, как пес залаял. Я обернулся на лай и увидел, как он выбежал на скоростную трассу, он чем-то был напуган. Все дело происходило недалеко от заправки, и напугать его могло что угодно.
– Назад! – вдруг совершенно неожиданно для самого себя закричал я. Произнес я это слово с каким-то странным акцентом – и не удивительно, я так долго молчал. Я слышал голос, и мне казалось, что он не мой. Ну не мог я уже говорить, и с этим я смирился. И страшно сделалось до ужаса от моего крика, замерло дыхание, замерло сердце, замерли мысли. Замер весь я. Все было в один миг. И лай, и крик. И свист шин, и ужасный грохот. И больше не стало лая – он растворился в воздухе. И вдруг исчезли все неестественные звуки, оставив лишь шепот природы. Я опомнился и побежал туда, к оврагу, где лежало тело моего друга. Ужас поразил меня, сначала я отшатнулся, закрыв глаза, но после совладал с собой и упал на колени рядом с искореженным телом моего маленького глупого друга. Такого же глупого, как и я сам. Не скажи я слово, он был бы жив. И не скажи он слово, он был бы жив. В тот миг я подумал, что лучше бы умер я, а этот бедняга жил и радовался жизни. Что же я за человек такой, что радом со мной все гибнет?
И я снова шел дальше, не ел, не пил, не спал. Я шел из последних сил, я очень хотел, чтобы их совсем не стало, чтобы я замертво упал и лежал до тех пор, пока дух окончательно не изойдет из меня. И совершенно изнеможенного и больного мои ноги привели меня прямиком к простой деревянной калитке. Я уже не мог думать, с трудом дышал и еле держал глаза открытыми. Но я собрал оставшиеся силы и дернул за веревочку здесь же висящего колокольчика…
…Когда я пришел в себя, то чувствовал облегчение и радость. Я лежал в мягкой постели, на мягкой перьевой подушке, казавшейся облачком. В комнату через небольшое открытое окошко пробивался солнечный свет, слышался щебет птиц. Я повернул голову набок, желая осмотреть помещение: совершенно простое, аскетичное – кроме кровати были стол, стул и икона в углу.
Я хоть и отдохнул, но с кровати поднялся с трудом – мышцы ослабли так, что еле держали мое тело. Я сел. И заметил на себе простую, старую, но чистую одежду. Я снова порадовался – быть в чистоте и уюте казалось сейчас для меня наивысшим счастьем. Я поднялся на ноги, от чего потемнело в глазах, и я слегка пошатнулся, хватаясь за деревянную стену. С немалым трудом я вышел на улицу, толкнул дверцу, закрывающую от меня белый свет.
Я оказался во дворе, в центре которого стоял высокий стройный мужчина средних лет в свободной светлой одежде и сыпал пушистым курочкам зерно. После он наклонился и погладил каждую из них. Солнце только вставало, и я повернул голову вправо, к рассвету, и увидел, как красноватое солнце освещает силуэт маленькой церкви. С моего положения виделось, что крест на куполе необычайным образом попадал прямо на солнечный диск. Вдруг стало так ярко, что я прикрыл глаза, но все равно будто видел ослепительный свет, исходящий не то от солнца, не то от самого креста.
– О, ты уже проснулся, – услышал я мягкий сильный голос. Я открыл глаза, передо мной, сияя улыбкой, стоял тот самый мужчина, который кормил кур. – Тебе нужно поесть, пойдем, – он кивнул в сторону соседнего небольшого домика, и мы пошли. Он – легко и энергично, я – чуть волоча свое тело.
Мы зашли в светлый, вкусно пахнущий древесиной дом.
– Здесь я живу, – пояснил он, – извини, не представился, – сказал он, выставляя на стол миски с овощным супом и простыми ржаными лепешками. – Я настоятель церкви, которую ты видел, отец Константин. Для тебя можно просто Константин. А тебя как звать?
Я поднял на него глаза, покачал головой. Ну не мог я заговорить с этим человеком, не мог я доставить ему горе.
– Немой?
Я снова отрицательно покачал головой. Мы сели за стол. Я дрожащей рукой взял ложку и стал есть. Суп не лез в горло. Он был невероятно вкусный после протухших объедков, но, видимо, за бесчисленные дни голоданий мой организм отвык принимать пищу.
– Не спеши. Тебе нужно принимать пищу по чуть-чуть. Думаю, для первого раза тебе хватит и нескольких ложек. Через пару часов мы можем повторить.
Этот мужчина был так добр ко мне и так нежен был его голос, что на мои глаза навернулись слезы. Несколько из них скатилось по щекам и носу и упали прямо в суп. Он не утешал меня и не останавливал. Я съел еще одну ложку и почувствовал, что больше не могу. Поднял на него глаза, он все понял, убрал миски со стола, предложил выйти на улицу. Сам он тоже не доел.
– Давай пройдемся к церкви, покажу, как у нас там. Ты был когда-нибудь в церквях?
Я отрицательно покачал головой. Мы приблизились к простому деревянному строению, оно совершенно не было похоже на те огромные, богатые и сверкающие золотом храмы, что часто встречались в городе.
– Скромно, – будто прочитав мои мысли, сказал Константин, – но роскошь не признак присутствия бога.
Мы вошли внутрь, он перекрестился трижды, деревянный пол чуть поскрипывал. Пахло ладаном и воском, через окна пробивался яркий солнечный свет и полосами ложился на пол. Это было скромное продолговатое помещение с небольшим алтарем и парой-тройкой икон.
– Иконы принесли жители соседних деревень – отдали свои, когда церковь только построили. Потому их так мало.
Но, несмотря на скромность внутреннего интерьера, я что-то почувствовал здесь. И это было нечто такое, что вряд ли бы я ощутил среди многочисленных прихожан, среди ликов, смотрящих с икон, золота, камня, света; это что-то, что я никогда не чувствовал ни в одиночестве, ни с друзьями, ни на природе, ни в городе. Церковь молчала вместе со мной. И мы словно слились в этом молчании. И молчание одновременно и звенело какими-то неуловимо высокими нотами, и обволакивало густотой. Это молчание что-то говорило, но я не мог расслышать что.
В глубокой задумчивости я вышел из церкви во двор. Константин что-то усердно вскапывал на небольшом участке. Но он казался мне призраком, не касающимся моей жизни, я всецело был поглощен собой, своими чувствами, я плавал в своих мыслях и тщетно пытался разобраться в том, что на миг мне почудилось. Я не заметил, как он разогнулся, отер пот со лба и пристально смотрел на меня, пока я делал неуверенные шаги по двору. Он оставил свое дело и подошел ко мне.
– Вижу, не по своей воле ты молчишь.
Я поднял на него глаза. Встретив его светлый взгляд, пожал плечами.
– Мне ты можешь сказать.
Я покачал головой, собираясь уйти, но он придержал меня за руку. Я вздрогнул – давно человек не касался меня. И его прикосновение показалось мне очень сильным, быть может, оттого, что я сам был слаб. Быть может, он просто и есть сильный человек.
– Я видел и не таких, как ты, и горе у них было больше, и проклинали они себя больше, и несли большую ношу. От самопроклятий нет добра, и нет смысла, и нет пользы миру. Почему ты гонишь себя?