Два ’’выдающихся вождя”, два ’’наследника”… Сталина в тексте мало волновали выпады троцкистов против бюрократии (мог ли он знать, что в наши дни эти фразы читаются как поразительные пророчества, которые будет повторять вся партия и народ!). Его больше уязвляло, что кто-то где-то еще видит в Троцком носителя ленинского духа, интерпретатора его идей! Как бы мы ни относились к Троцкому и троцкизму, иногда его критические тирады били в самую точку: ’’перерождение государственного инструмента рабочего класса в инструмент бюрократического насилия” — одно из достижений сталинизма.
Надо сказать, что ’’благодаря” Сталину мы до сих пор относимся к троцкизму не как к идеологическому течению, а как к подрывной политической организации. Думаю, что это никогда не соответствовало действительности в полной мере.
Депортированный Троцкий, как я уже говорил ранее, увез с собой немало документов, главным образом копий. А оригиналы затем были ’’арестованы” и целые десятилетия пролежали в заточении архивов. Знакомство с документами Реввоенсовета Республики, что стало возможно не так давно, показывает: в них мало материалов, свидетельствующих о личной переписке Сталина и Троцкого. А если эти документы и встречаются, то они — сухи, часто безличны, без элементарных обращений. Неприязнь этих людей была сильной уже в годы гражданской войны. Вот выдержки из двух писем-докладов Сталина Троцкому, направленных в Реввоенсовет в 1918 году.
’’Троцкому Копия Ленину
Так как времени мало, пишу коротко и по пунктам.
1. Мы все с вами ошиблись, объявив отдельную казачью мобилизацию (мы опоздали в сравнении с Красновым)…
6. Царицын превращается в базу снаряжения, вооружения военных действий и пр. Такой вялый военрук, как Снесарев, тут не пригодится. Нет ли у Вас других кандидатов?
7. Двери штабов почему-то открыты для членов французских миссий. Заявляю, что если они (французы) попадут в мои лапы — не выпущу.
Царицын, 12 июля 1918 года.
Народный комиссар Сталин”'04.
Ни ’’здравствуйте”, ни ”до свидания”, ни обращения по революционной форме, если это официальный доклад. Но неповторимый личностный почерк уже виден: ’’если они попадут в мои лапы — не выпущу”.
Другой доклад Сталина похож на первый, но уже с элементами ультиматума.
’’Положение с 20 сентября на нашем фронте несколько изменилось не в нашу пользу… Дело можно было бы поправить нажимом с северных участков Южного фронта, но участки эти абсолютно вялы, командующий же Сытин странным образом не интересуется положением фронта в целом… Заявляем, что, если в самом срочном порядке не удовлетворите требований (Сталин требовал снаряды, патроны, снаряжение. — Прим. Д.В.\ мы вынуждены будем прекратить военные действия и отойти на левый берег Волги”105.
По-прежнему в донесениях явно чувствуется недоверие к военспецам и неприкрытая неприязнь к Троцкому. С годами она превратится в ненависть.
Но в то же время Сталин не мог не оценивать решительности Троцкого в критические моменты. Ему импонировало, что наркомвоен, не колеблясь, применял репрессии, террор на фронте, если возникали сомнения в отдельных лицах или целых частях. Уже после гражданской войны Сталин однажды просмотрел несколько папок дел того, далекого времени, ища компрометирующие материалы на Троцкого. Его внимание привлекли несколько телеграмм Троцкого Раскольникову. Приведу две из них.
’’Казань. Военно-Революционный Совет. Раскольникову
По Волге шатается много судов с белогвардейцами, грабителями и мешочниками точка Необходимо навести на эту сволочь панику точка Для этого несколько пароходов пойманных преступников подвергнуть суровой расправе на месте точка Обсудите в Военном Революционном Совете точка Примите все необходимые меры.
15. VII.1918 г.
Троцкий”'™.
В другой телеграмме Раскольникову, в частности, говорилось:
’’Среди комиссаров есть много ротозеев. При сомнительных командирах ставьте твердых комиссаров с револьверами в руках. Поставьте начальников перед выбором: победа или смерть. Не спускать глаз с ненадежных начальников. За дезертирство лица командного состава комиссар отвечает головой. О принятых мерах донести. Телеграмму опубликовать.
28. VII.18
Троцкий”™1.
Крамольного здесь Сталин ничего не нашел. Он сам поступал на фронте точно так же, а нередко еще более жестоко. Вообще, сам не замечая, во многих вопросах, характеризующих склонность к радикализму, Сталин был большим троцкистом, чем сам Троцкий.
Сталин отдал столько сил борьбе с Троцким, что после получения известия о смерти своего врага испытывал некое ощущение пустоты, вакуума, который, как он надеялся, со временем ’’наполнится” удовлетворением. Мысленно Сталин повторил свои слова, сказанные ранее: ’’Троцкизм, как мелкобуржуазное течение в международном рабочем и коммунистическом движении, стал наростом на здоровых силах, борющихся с буржуазией и милитаризмом”. Подобные дефиниции цитировали, заучивали, повторяли. По существу, на борьбе с троцкизмом, другими уклонами Сталин стал ’’теоретиком”.
Да, в первые часы после получения долгожданного известия Сталин не испытает удовлетворения. Но позже, осознав, что самого опасного, самого умного, самого настойчивого противника уже нет в живых, Сталин переживет внутренний триумф победителя, перешагнувшего через труп своего врага, руки которого уже не держали оружия… Сталин давно понял, хотя никогда не говорил об этом своим недалеким соратникам: подлинное ощущение безраздельности власти, исключительности своего ”я”, некой избранности он испытывал, лишь когда перешагивал через трупы реальных и потенциальных соперников. Сталин мог для внутреннего самооправдания (очень скоро оно ему уже будет не нужно!) полагать, что если бы не он уничтожил их, то тогда бы они его. Власть — это выживание. Подлинная власть — та, когда она в руках единственного-. Любой, кто может засомневаться в его абсолютном праве на безграничную власть, должен быть устранен. Ведь он персонифицирует социализм, то обетованное общество, к которому стремятся миллионы его людей! А если сомневаются в нем, значит, сомневаются в социализме! Размышляя о власти и поверженных врагах, Сталин мог подумать: теперь, пожалуй, не осталось ни одного, кто бы близко знал его в ’’ленинские времена”. Похоже, что из того ядра он остался один. А власть требует единственности! Только при достижении этого состояния можно испытать упоение властью. Это дано понять только ему. Это право на уникальность постоянно оспаривал тот, кто теперь навсегда останется в Койоакане под белоснежным обелиском.
’’Вождь” вспомнил несколько последних статей, документов, написанных Троцким и опубликованных в его ’’Бюллетене оппозиции”. В своем послании ’’Учредительному конгрессу” IV Интернационала, напечатанном в 1938 году, Троцкий писал, что ’’диспропорция между нашей нынешней силой и завтрашними задачами яснее нам, чем нашим критикам. Суровая трагическая диалектика нашей эпохи работает на нас. Война приведет массы к крайнему отчаянию и возмущению, и они не найдут другого руководства, за исключением IV Интернационала”. В другом, аналогичном документе Троцкий мистически провозглашал: ”В грядущие 10 лет Программа IV Интернационала получит поддержку миллионов, и эти революционные миллионы смогут штурмовать небо и землю”. Троцкий с таким жаром предрекал триумф IV Интернационала, который придет к нему в условиях новой, второй мировой войны, что у трезвомыслящих читателей сразу же складывалось впечатление: Троцкий ждет войну, ибо только с ней он связывает свое возвращение на политическую сцену истории, крушение сталинизма, занятие подобающего его уму положения. ’’Первыми жертвами грядущей войны, — провозглашал Троцкий, — будут партии III Интернационала. И тогда IV Интернационал (возглавляемый, естественно, Троцким! — Прим. Д.В.) станет самой великой силой в мире”.
Сталин прошел по кабинету и взял пачку ’’Бюллетеней оппозиции”. Нашел 65-й номер за 1938 год, открыл нужную страницу и, стоя, погрузился в чтение передовицы, написанной Троцким. (Немногие люди могут возвращаться к строкам, где их поносят и ругают; Сталин не был таким. Он читал и получал заряд ненависти.)
’’Что, Сталин еще посмеивается за кулисами? Фашизм идет от победы к победе и находит главную помощь… в сталинизме. Страшные военные угрозы стучатся в дверь Советского Союза, а Сталин избрал этот момент, чтобы подорвать армию и топтать нацию (речь идет о процессе над военными. — Прим. ДВ. у\
Изгнанник пророчествовал (и, пожалуй, был не далек от истины), что будет ’’другой процесс, настоящий. Тогда в человеческом языке не найдется таких слов, чтобы защитить самого отвратительного из всех каинов, которых можно найти в истории… Памятники, которые он соорудил себе, будут уничтожены или взяты в музеи и помещены в залах тоталитарных ужасов. И победоносный рабочий класс пересмотрит все процессы, публичные и тайные, соорудит памятники несчастным жертвам сталинской злобы и подлости на площадях освобожденного Советского Союза…”. Сталин захлопнул ’’Бюллетень…”, бросил журнал на полку и пошел вдоль стола заседаний: