Ростки безумия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Проснувшись вечером на протертом диване, я скомкал одеяло, откинул его ногами к мягкому подлокотнику и, полежав с открытыми глазами еще пару минут, медленно потянулся. Вставать особо не хотелось, но отсутствовавший от безделья режим, в том числе и всякий распорядок дня, часто подвергал меня воздействию легких недугов, а неподвижный образ жизни влиял тем, что делал организм вялым, тело – неуклюжим, да и мозг в таком печальном положении отказывался принимать информацию более сложную, чем желтые газеты и политические заметки, которые и читать-то было стыдно.

На подоконнике: засохшие, сгрудившиеся тела мух и мотыльков. Как попадали они с той стороны стекла? – загадка не для простого обывателя, ведь все окно перетянуто москитной сеткой. Живые, или если выразиться чуть точнее, полумертвые насекомые двигались неестественно и не по собственной воле сонно. «Безработные – вот чем мы с ними похожи!» – прокручивал я в голове совершенно бестолковые мысли. Поужинав, наскоро плеснул себе воды с лимонным соком и медлительными движениями сел за стол. Каждый вечер я отбирал какое-то количество газет, какое-то количество журналов, хотя все они были перечитаны не по одному разу. Новые же достать было трудно – почти все они стоили денег и оформлялись годовыми подписками. Книги, к счастью, прочитаны не все, но я уже к настоящему моменту понял, что если буду читать только книги – самое интересное из всего домашнего бытия, – на будущее не останется ровным счетом ничего толкового.

Нехотя, лишь, наверное, по привычке разгребая кучку бумаг, я то и дело отвлекался на тюль, вздымавшийся от ветра, и, обратив в очередной раз взгляд в сторону окна, увидел, как к крыльцу моего дома спешит почтальон. Желая ускорить процедуру получения писем, я накинул халат и вышел на крыльцо.

«Доброго вечера!» – приветствовал я закованного в синий «мундир» почтальона. В ответ писемщик лишь тяжело наклонил голову и шмыгнул носом, после чего я принял у него плотный пакет внушительного объема и оказался в растерянности, так как с привычкой давно уже получаю лишь пару писем в квартал, счета на оплату и рекламу в почтовый ящик. Я подождал, пока почтальон выйдет за калитку и, хотя он был полноват, он понесся по тропинке такими быстрыми, широкими шагами, словно вообразил, что я запираю в подвале всякого, кто приблизится к моему дому.

Чтобы не томить себя пустым ожиданием я вернулся в дом и положил пакет на край стола – крепкого, старого, но даже спустя столетие пахнущего елью. Медлить было незачем, и я вскрыл пакет с незнакомыми марками. Внутри были плотно скреплены резинкой письмо и толстая тетрадь в коричневой обложке с надписью «Ежедневник». Я пришел к выводу, что правильнее будет сперва прочесть письмо, а до книжки пока не дотрагиваться. Известно, какого рода материалы могут ждать тебя, если ты, что хуже всего, не способен представить и капли тревоги, иногда удерживающейся внутри. Вскрыв конверт, я вынул оттуда чистый лист бумаги, распрямил его на плоской поверхности стола и приступил к чтению.

«Дорогой, пишет твой брат Федор. Прости, что пришлось тревожить тебя, но события, которые происходят со мной, требуют немедленного разбирательства. Пишу в спешке, боюсь рассказывать об этом полиции, с иными людьми не общаюсь уже очень долгое время – кругом все суют нос не в свои дела. Думаю, у тебя могут возникнуть предположения о помешательстве, ведь эти события и вправду кажутся надуманными, но прошу тебя – отнесись осторожно ко всему изложенному».

На этом моменте всякая растерянность прекратилась и лишь некая тревожная тяжесть села на меня. Я продолжал читать.

«То, что ты прочтешь далее, нельзя привлекать к этому делу никаких, повторяю – НИКАКИХ посторонних, так как это однажды чуть не стоило мне жизни. Возможно, ты подумаешь, что я сошел с ума, но это не так, поверь, хотя я и сам уже не знаю, чему верить. Что есть реальность, а что – больное воображение. Запомни, ни при каких обстоятельствах не предавай огласке записанное мной, но прошу тебя как можно скорее изучить все и приехать, живу я сейчас там же, из дома почти не выхожу. Вся информация, наблюдения, которые я собираю, не знаю точно – сколько дней и месяцев, находятся в моем ежедневнике; высылаю тебе все. Прошу – не беспокойся, твоему состоянию это не повредит. Я надеюсь на тебя, потому как мы всегда были очень близки. Приезжай быстрее! Со страхом осознаю, что в той тревоге, в том нелепом ужасе, в котором я сейчас пребываю, и безумии, которое держит меня каждую секунду, я долго находиться не смогу. Когда приедешь, прошу тебя постучать в дверь три раза, а потом еще два – спустя пять секунд. Так я пойму… А, впрочем, ты узнаешь, до встречи!»

Закончив чтение письма, я еще минут десять сидел неподвижно, в глазах моих являлись различные образы. Неожиданность такой новости погрузила меня в состояние безэмоционального рассуждения. Я отрицал, что такое могло произойти с моим братом, но понимал – врать он не будет. Федор был журналистом по профессии и видел немало. Я знал его слишком хорошо, и на него это было совсем не похоже. Хотя, как и многие другие члены семьи, мы с ним не часто общались. По телефону, переписке – пару раз в год, этого хватало, чтобы узнать о его здоровье, положении в обществе и на работе. Вероятно, отчасти это и ослабляло нашу семейную связь, но ни на крупицу не делало нас чужими. Что я осознал в минуты прочтения письма, сопоставив время: более полугода назад наше общение прекратилось, а после пары попыток, беспокоить звонками я более не хотел, отправленные же письма, должно быть, не дошли – так и утонули с течением времени в почтовых разносках.

Я по привычке посмотрел в окно. Дождь моросил и с листьев падали капли, самые мелкие из которых цеплялись за паутину. «Чертова погода и дрянное, совершенно теперь дрянное состояние!» – заворчал я, и с мыслями, сопровождаемыми растерянностью и тревогой, пошел и запер входную дверь, проговаривая: «Все-таки уже вечер». После чего и форточку решил закрыть.

Ежедневник, который я достал из почтового пакета, пах колбасой, этот запах смешивался с запахом старой бумаги и чернил, что создавало свой коктейль, можно назвать его «Писарь». В том, что брат мой решил обратиться именно ко мне, странностей нет. Я единственный человек – и это очень греет душу, хоть и возлагает ответственность, – которому он доверит свою жизнь. Впрочем, когда-то у него была женщина, которая берегла и хранила семью, но это было давно, точного времени уже не скажешь. Все случается неожиданно и, хватаясь позже за ручку комнаты, в которой уже никто не живет, полагаешься на собственные привычки и от этого еще хуже себя чувствуешь.

Я чуть притушил свет, от небольшого расстройства мне захотелось есть, и я употребил лежавший с обеда огурец и кусок хлеба. Приступать к чтению ознакомившись предварительно с его не красочным содержанием, а по предчувствию болезненно-темным, беспокойным, было трудно. Хотелось как можно скорее разобраться в ситуации, и разобраться даже без всяческих трат времени, изучения записей, но представить и тем более понять, о чем мог писать брат, и что могло разъедать его изнутри, вряд ли получится. Погружение в материал – в таких вещах опасение обычно вызывает ожидание и трепет перед неизвестным, как очевидно: morsque minus poena quam mora mortis habet – не позволит в полной мере понять истинного страдания человека, написавшего их. Мне уже сейчас хотелось собрать вещи и ехать к брату, возможно, он просто находится в том состоянии, в котором не может осознать необходимость незамедлительной помощи. В любом случае Федор не нашел иного выхода, и странно то, почему он так настаивает на отказе в предании гласности. Но это, скорее всего, были уже догадки, ведь с тем, что записано в книжице, я еще незнаком.

Поймав себя за покусыванием кожи и ногтя большого пальца, я тут же отбросил руку на стол и вследствие этого усомнился в каком-либо контроле над своим организмом, хотя тут можно было списать все на старые привычки, от коих с трудом удается избавиться до момента, когда замечаешь неосознанное их повторение, но избавиться навсегда в полной мере невозможно. Я надел очки для чтения, направил лампу правильной стороной, исключая перенапряжение глаз, открыл переплет ежедневника. Читая первые записи на форзаце, в которых указывалось, что ежедневник куплен два года назад и подарен неким сотрудником газеты Ласточкиным П. В., коллегой и товарищем Федора, я обнаружил содранный в углу, вероятно, ногтями участок бумаги. Скорее всего, там был указан номер издания или что-то в этом роде. Перевернув лист, просмотрел пару страниц вперед: почерк был достаточно аккуратным, но постепенно сменялся к концу записей на торопливо-прерывистый. Я убедился, что записи стабильно держатся одна за другой, отделяясь абзацами, и вернулся на первую страницу, дабы, наконец, погрузиться в беспокойство мысли и изучение чего-то такого – я думал об этом каждую секунду с момента прочтения письма, – что могло поместить моего брата в состояние дурного сна.

Записи из ежедневника

Делаю эту запись вследствие замеченных мной странностей. Неделю назад, а точнее: числа 19-го октября месяца, я заметил, что в доме через дорогу, в квартире, которая до этого дня пустовала лет семь, поселился сутуловатый гражданин в грязном пиджаке. Не знаю, что сподвигло меня именно в тот день, но благодаря моему желанию подмечать разные моменты вблизи дома не без помощи хорошего окуляра, я решил посмотреть на нового соседа. Само собой, это не вызвало ни единой лишней мысли, я подготовил все, что необходимо, сел в кресло и, естественно, выключив предварительно весь свет в квартире, начал наблюдение. То был сухопарый мужчина с гладко выбритым лицом, обвисшими, будто выцветшими острыми бровями, с немного, как могло показаться, сальными прядями волос и крючковатым носом. Ему можно было дать лет сорок, чуть моложе меня. За какое-то время удалось подметить, что одежду он носит приталенную и монотонную. Я нашел схожесть в наших вкусах, в нашей холостятской обстановке. И не то чтобы у меня была острая необходимость устраивать слежки за новыми жильцами, но в этот раз я не смог найти ничего лучше подобного времяпрепровождения, плюс ко всему меня интересовал факт – кто же умудрился въехать в такую старую, запущенную квартиру. В чем причина такого выбора или же, возможно, как и у многих, выбора особо и не было?

За эту неделю я успел провести дурацкие наблюдения раза три-четыре после работы. Заметил я, впрочем, не так много, но что меня заинтересовало в этом человеке и заставило просидеть у окна до полуночи, это интересная схожесть наших суетных дел, но в то же время странность его поведения и действий. Он тоже любит побездельничать, иногда выпивает, ест на ужин мало, в основном блюда похожи были на салаты – я их тоже предпочитаю как легкую пищу, – занимается всякого рода пустой деятельностью.

А вчера я наблюдал следующее: он достал из шкафа довольно нелепые, на первый взгляд, фарфоровые, темно-серые фигурки, поставил их на стол и два часа вытирал с них пыль. Что-то идиотическое было в этих безостановочных взмахах тряпки и прибора, которым протирают пыль с расписных ваз прислуги в домах. Фигурки были безобразные, и, хотя мне такое искусство даже нравилось в недалеком прошлом, будь я любителем посещать выставки – в любом случае испытал бы неприязнь к мастерам-изготовителям. Три статуэтки, которые он поставил в линию, напоминали животных, только будто вывернутых наизнанку. Если напрячь воображение и добавить некоторые детали, то можно увидеть кота, пуделя и птицу – по виду напоминающую сову. Так вот, этот мужчина протирал пыль в течение пары часов, затем накинул на них полотенце и убрал в шкаф. Я не мог представить, что значат эти фигурки для моего «подопечного», но понял, что лично для меня смысл смахивания пыли несколько часов отсутствует полностью. И вот что самое неясное и тревожное – после того как он засунул эти бесоподобные статуи в их постоянное место хранения, он обернулся и пару секунд смотрел прямо в мое окно, или как тогда показалось – на меня, с такими глазами, словно в них отражались лишь эти страдающие сюрреалистичные образы. Обычно я могу отличить случайность от намеренности, но вчера я не успел даже подумать, мне захотелось сжаться в маленькую куклу и спрятаться в один из ящиков прикроватной тумбы. Мое тело, будто самостоятельно, бесконтрольно пригнулось и село под подоконником. Появилось ощущение, которое можно описать как затруднение дыхания и закупоривание кожных пор, будто объем легких сократился в несколько раз. Я был уверен, что рассчитал все идеально, меня невозможно увидеть ни под каким углом, тем более с включенным в его квартире светом. Просидев так еще минут пять, я медленно приподнялся и посмотрел на противоположное моему, находившееся метрах в пятнадцати через дорогу окно. Света в окне не было.

Число 26. Октябрь.

Ночь. Почему я выбрал писать в более-менее художественной форме? Так приятнее читать и мыслить мне самому, ведь пишу я строго для своих заметок, да и будет что почитать на досуге в последующие года. Когда есть время – обдумываю, а затем и излагаю все в такой конструкции. Художественное слово погружает в ту действительность, в которой нахожусь сейчас я – автор.

Лишь на мгновение мелькают мысли: «Зачем я взялся за это, почему так внезапно стал уделять этому время, словно полезному занятию?» Смысл моих наблюдений и заметок в ежедневнике стоит под вопросом от самого изначального прочтения до последующего извлечения. В сегодняшний поздний вечер не хотел делать никаких наблюдений, но в момент, когда я оторвался от работы – она заключалась в написании заметок и переписывании заказанного сотрудниками материала – и подошел к окну, то вновь увидел, даже без какого-либо телескопического устройства, как этот человек потирал свои чертовы статуи снова и снова. Мне показалось, что процедура длилась даже дольше и с большим энтузиазмом, чем несколько дней назад. В этот раз я забыл притушить свет в комнате, и вспомнил об этом только когда гражданин Н. неожиданно дернул плечом как-то резко и в сторону. Это заставило меня даже на секунду запаниковать от неожиданности, я вообразил, что он сейчас снова повернется и уставится в мое окно, как было в тот раз. Я как ошпаренный отскочил влево за стенку, чтобы меня не было видно, затем переполз под окном в другую часть комнаты – выключил лампу.

«Ну какой же стыд и маразм! На кого я похож? – мне пришлось ругать себя за нелепость и неоправданные, а со стороны и смехотворные действия. – Я так могу вообще забыть о существовании собственных дел, работы, отдыха и сна. Неужели нельзя приказать мыслям остановить процесс?» И я сел посередине кровати, откуда не было видно ни улицы, ни домов, не было видно ничего, кроме моей комнаты, узенького коридора, ведущего на кухню и в ванную, где-то в темноте и входная дверь с всегда надоедливым исходившим от нее гулом. Уснул я довольно быстро и, когда глаза уже закрывались, видел на стене полосу света от ночных фонарей и горбатые силуэты, которые разбивали эту полосу своими туловищами.

30 октября.

Сегодня шел из офиса через рыночную площадь. Решил запастись крупой и свежими овощами, естественно, что недостаток витаминов осенью вредит мозгу, возможно, поэтому я так подставляю себя под удар. Рынок казался каким-то несуразным. Люди на улице: у половины была грязь на лицах и одежде, все они кашляли и чихали с открытыми ртами. Одни крупные торгаши буквально вываливались из своих закутков, впаривая любого рода безделушки, другие – размахивали рыбными хвостами. Все кругом представляло огромную, обрюзгшую, вонючую тушу, вымазанную в осенних соплях. Вдобавок ко всему в городе и, вне сомнения, на площади царили холод и сырость. Но как только я перешел порог квартиры и закрыл входную дверь, я ощутил себя в полной безопасности: спокойное состояние вкупе с комфортом, сухостью, сытостью. Так было всегда, но обстановка гнетет теперь по какой-то причине и в моей собственной квартире, в моем форте, защищенном со всех сторон от городской суеты и грязи.

Утром было светло и я чуть понаблюдал за квартирой нашего странного подопечного (теперь точно будем называть его гражданин Н.), не уверен, что это может продолжаться долго, должно быть, в скором времени я найду определенного рода занятие, помимо работы, и оно отвлечет, позволит забыть даже о существовании того дома напротив. Хотя в какой-то степени я отдаленно, всматриваясь в то окно, хотел понять все же смысл его действий.

Человека в комнате не было, поэтому мне удалось разглядеть некоторые детали весьма интересные. Прежде всего, я приметил, что на стене около шкафа висела картина, которой будто раньше и не было, по крайней мере, я ее не замечал. Она показалась мне очень похожей на изображение, которое находилось раньше на моей стене у кровати – я купил его совершенно случайно у уличного торговца, когда ездил в Польшу, – некая абстракция, представляющая собой переплетение ветвей непонятных форм и апельсиновых долек. Картина в его комнате была небольшой, потому сложно было ясно разглядеть детали и выяснить их схожесть, но в целом по цвету и стилю – что и показалось довольно странным – рисунки совпадали. «Гражданин Н. видимо очень любит современное искусство», – рассуждал я, перемешивая в голове нелепые темные фигурки с картиной на стене и очевидной закрытостью, которая, как можно было предположить, и создавала помешательство этого человека.

4 ноября.

Стараюсь писать чаще, потому как происходят довольно странного рода события. В последние пару дней я усомнился – в шутку, конечно – в здравии моего разума, странные эти вещи заключаются еще и в том, что я будто получаю латентное удовольствие от своих наблюдений, может быть, некий заряд адреналина, но счастья жизни такое занятие, естественно, не приносит, скорее наоборот. Сегодня вечером меня охватила паранойя. Когда я выходил из дома на прогулку, то заметил человека, который сидел на каменной окантовке фасада дома. Не придав ему особого значения, я прошел практически всю улицу и только под конец пути заметил в стекле витрин, как тот мужчина следует за мной, причем ускоряя шаг – трудно было разглядеть его лицо под шарфом и воротом, но кажется, это был именно Он. Я быстро свернул на многолюдные бульвары центральных улиц, чтобы затеряться среди толп горожан, обогнул несколько раз близкие к моей улице дворы и свернул к дому. Подозрительный тип за мной уже не следовал, должно быть, отстал в массе прохожих зевак. В такой ситуации самое глупое – оглядеться, ведь твое опасение сразу станет заметным, твой страх вылезет наружу и привлечет еще большее зло, он тут же сделает тебя жертвой. Но была самая противная мысль: «Он знает подъезд, откуда я выходил!» В один миг мне пришлось рвануть по ступенькам вверх и, не останавливаясь, на ходу всунуть ключи в дверной проем. Как всегда подводила координация, ключи вошли в замок, лишь когда я плотно прижал их к бордовой железной накладке.

Дома я несколько часов ворошил мысли в голове и шептал: «Откуда он вообще знает про меня? В чем смысл даже подходить к моему дому и тем более уж переться за мной? Ни разу он не замечал меня у окон, да и если бы заметил, я что – свидетель убийств или краж? А самое удобное – допустить мысль, что это был не он, а просто случайный проходимец, следовавший на одну из улиц, таких ведь целый город, все куда-то идут».

Чтобы успокоиться, необходимо было прийти в состояние безмысленного равновесия. Рутинно расположившись на диванчике, включить музыку или фильмы. Так я и сделал. С минуты на минуту должны были начаться вечерние политические передачи. Монотонное вещание – оно мне и нужно – было превыше всяких похвал. С моей кушетки было чуть видно уже до тошноты противное здание, но спокойствие обрело власть надо моим телом и разумом. И я старался не поворачивать голову и не направлять взгляд в сторону. Клонит в сон.

Утро. Еще до рассвета я проснулся, чтобы сходить в туалет. Скребя пальцами по напольному покрытию и линолеуму, я не спеша прошелся в один конец, затем в таком же положении вернулся обратно. К собственному удивлению, я осмелился подойти к окну, и хоть оно было закрыто, но с той стороны веяло холодом, не таким, как с улицы, а холодом, который лучше всего мог ощутить внутри себя лишь человек настороженный. Уверенность моя была абсолютной – самым ранним утром, когда те, кто долго не ложился уже уснули, а те, которые легли рано, еще глубоко спят, можно подходить куда угодно, делать что угодно, ведь тебя не увидит никто. Но я, верно, и не догадывался, обманывая себя, в какую одурманенную, больную реальность погрузился. Медленно шаркающей поступью я приблизился к окну и застыл на месте. В комнате гражданина Н. горел свет, а сам он стоял около стола и эпилептически дергался из стороны в сторону, протирая свои инфернальные статуи. В тот момент я решил, что схожу с ума, дыхание сбилось буквально за долю секунды. «Но ведь сейчас четыре часа, – я смотрел на циферблат на тумбе, – это помешательство, мое или его – не знаю. Нет! Здесь необходимо полное разбирательство, видимо я ошибся, не нужно было начинать никаких наблюдений, но теперь это неважно, я должен разобраться, по крайней мере, в состоянии собственной психики». В тот момент я крайне осторожно, однако довольно быстро задернул шторку, которая мной до этого вообще никогда не использовалась, и быстро зашагал на кухню, выпил немного вина, дабы хоть как-то доспать свой сон, и вернулся теперь уже в кровать. Плотное тяжелое одеяло обернуло тело, я повернулся к стене. Было такое состояние, что я, засыпая, бездумно содрал кусок обоев ногтем. Я закрывал глаза с мыслью, что проснувшись, тут же опишу в блокноте как можно более подробно все произошедшее. И вот теперь я, написав это утром, освободил голову, впрочем, мне кажется – из глубинного личного беспокойства, – освободиться от всего этого мне уже не удастся.