Он подошел к парадной, не сверяясь со своей дорогой и безошибочной «Сейкой», ровно в двенадцать, даже чуть опередив бой курантов с Красной площади. Вспомнив слова дантиста насчет того, что дверь теперь была навсегда заколочена по решению новых, вселившихся по исполкомовским ордерам жильцов, и только он сам и Михеич знают тайный условный звонок. Но и он не сработал, Иннокентий Павлович звонил и звонил — два длинных, один короткий, — но никто на них не отзывался. В сердцах он ударил ногою в дверь, она оказалась вовсе не запертой, легко поддалась. А за нею, натурально, стоял все тот же неизменный Михеич, который просипел осевшим со сна голосом:
— Если к профессору, так его нет, зря только шум поднимаете.
— Это я, Михеич, — сказал Иннокентий Павлович как мог громче, решив, что, если верить давешнему тайному советнику и старик этот и вправду без возраста, так уж наверняка и глуховат. — Ну, новый хозяин дома, ты меня раза три уже видал, неужто не узнаешь?
— Иди-ка ты лучше своей дорогой, гражданин, пока я милицию не позвал. Нету профессора, след простыл. И хозяевов больше нету, вывели под корень. — И хотел было вновь затворить дверь, но Иннокентий Павлович успел просунуть ботинок между створкой и порогом.
— Что значит — след простыл? Куда он девался?
Михеич подумал немного, не решаясь открыть гостю запретную, не для всяких ушей правду, и ответ его был более чем краток:
— Взяли.
— Что значит — взяли? — не сразу догадался Иннокентий Павлович.
— Как всех берут.
— Когда?
— Ночью, когда же еще. Так это было еще когда НЭП приказал долго жить! Ты, право слово, будто с луны свалился!
Тут Иннокентий Павлович сообразил, что значат слова Михеича, и не стал допытываться — не зря же и сам дантист чуял загодя свою неминучую судьбу.
— Да я, собственно, и не к нему вовсе, Михеич.
— А больше брать уже и некого, подчистую дом вымели. — Михеич сделал еще одну попытку захлопнуть дверь, но Иннокентий Павлович не дал. — По чью же теперь-то душу?
— Да хоть по твою!
— А ордер у тебя есть? — встревожился не на шутку старик.
— Да я без ордера, мне просто с тобой непременно потолковать надо по- дружески.
— Что с ордером, что без — с меня взятки гладки, дворник я, всего и делов. — Помолчав несколько, пожал плечами: — Отчего ж не потолковать… Проходи. — Иннокентий Павлович двинулся было к парадной лестнице. — Да не вверх, а вниз! — И уже неразличимый в полутьме вестибюля, предупредил: — Гляди не оступись, у нас нынче на электричество режим экономии.
Иннокентий Павлович не без опаски вошел в густую, как деготь, темноту и, следуя на ощупь шаг в шаг за Михеичем, лестницей, ведущей не вверх, а другою, в несколько крутых ступеней, в полуподвал, где, он догадался, квартировал от века Михеич при всех хозяевах и властях.
Войдя вслед за ним в крохотную комнатенку, тускло освещенную старинной, с зеленым стеклянным абажуром керосиновой лампой, стоявшей на столе, Иннокентий Павлович огляделся — комната была тесно заставлена случайной, вразнобой, мебелью, видимо, снесенной сюда из квартир других жильцов, которых, как и дантиста, «взяли», или просто выброшенной прежними обитателями за ветхостью. Над широченным, ладьей, ложем самого Михеича торчали по углам четыре резных, с амурами наверху, деревянных столбика, наверняка от когдатошнего давно истлевшего балдахина. В красном углу, под иконами, тускло отблескивало никелем знакомое зубоврачебное кресло. По стенам тесно висели гравюры и портреты, но при скудном освещении Иннокентий Павлович не мог их хорошенько рассмотреть, глаз лишь угадывал то молодого человека в красном камзоле и парике, то величественного сановника в пышных бакенбардах, то браво подбоченившегося гусара в шитом витыми шнурами доломане…
— Это кто? — полюбопытствовал Иннокентий Павлович.
— А господа разные, которым я служил, — спокойно пояснил Михеич, — царствие им небесное. — И размашисто перекрестился. — Так о чем разговор-то пойдет, гражданин хороший?
— Для начала неплохо бы пунша твоего знаменитого отведать, — тем самым Иннокентий Павлович сделал попытку оживить в памяти Михеича их первую встречу.
— Да где ж теперь рому-то взять, не говоря уж о специях?! Сахару — и того не добудешь. — Махнул рукою и напрямик требовательно спросил: — А ты что, любезный, без своей заначки пришел? Какой же без нее разговор? Никакого.
Иннокентий Павлович ожидал чего-то в этом духе и захватил с собою бутылку, но второпях взял из бара не водку, а предпочитаемое им с американских еще времен виски.
— Дело, — похвалил его Михеич, — а тара завсегда найдется. — И достал из резного старинного шкафчика два надтреснутых бокала старинного муранского стекла. — Штопор нужен или так справишься? Садись, в ногах правды нет, — и подвинул Иннокентию Павловичу кресло, очень смахивающее на то, в котором тот уже сиживал у тайного советника.
Хозяин комнаты внимательно смотрел, как гость отвинчивает пробку и разливает содержимое бутылки в бокалы, взял один, посмотрел на просвет, неодобрительно отозвался о желтоватом цвете напитка:
— Не ректификат, что ли? А не покупай где попало, жуликов нынче каждый второй. — Однако, принюхавшись, помягчел: — Сгодится. Со свиданьицем, значит, хотя я тебя, гражданин, доселе и в глаза не видал. — Выпил одним большим глотком, так что кадык заходил ходуном, до дна, одобрил: — Затейливая, а ничего, прошла хорошо. — Сел напротив Иннокентия Павловича в зубоврачебное кресло сгинувшего без следа дантиста, хозяйски откинулся на пологую спинку. Спросил, не сводя с него острого, подозрительного взгляда: — Так о чем разговор-то?
— Давно ты тут, в доме этом, работаешь? — начал издалека Иннокентий Павлович.
— Дворником недавно, а вообще — сколько себя помню, — равнодушно отозвался Михеич. — Все должности, почитай, перебрал.