— Вы не за того, боюсь, меня принимаете… — только и намекнул он туманно, но деньги стал пересчитывать.
— А считаете вы ловко, — заметил хозяин, не сводя глаз с рук Иннокентия Павловича, — небось кассиром в банке каком-нибудь служите…
— В банке… — осторожно согласился Иннокентий Павлович и решил перевести разговор в более безопасное русло: — Извините, как вас по имени и отчеству, я позабыл спросить?
Хозяин донельзя удивился, даже вроде бы обиделся:
— Неужто не узнали?! Или вы это из конспирации таитесь? Да Сазонов я, Петр Степанович Сазонов, меня в лицо не только Москва, но и вся Россия, почитай, знает! Первый на всю империю банкир и сахарозаводчик! Вы считайте, считайте, у меня их, сколько ни насчитаете, не убудет. — Вдруг переменил тон, сказал подчеркнуто веско и властно: — Только напомните вашим товарищам в организации мой уговор — никаких бомб, никаких эксов, никакой крови, я не на убийство человеков деньги даю, пусть и самых что ни есть сволочных, а на освобождение простого народа от жандармов, царя и прочей мерзопакостности!
— Простите за вопрос, — осмелел неожиданно для самого себя Иннокентий Павлович, — вам-то это зачем? Ведь не только против царя и жандармов революция, но и против таких, как вы, миллионщиков…
— Знаю… — ответил тот с усмешкой в голосе. — Знаю, а не давать, поверите ли, не могу. Давать вам — против ума поступать, а не давать — против, знаете ли, совести… Я ведь и тоже из самого этого что ни есть черного народа, я и родился-то до воли, до того, как Александр, Освободитель-то, царствие ему небесное, реформы набрался смелости произвести, так что и в крепостных довелось помыкаться. Да я у батюшки того самого статского генерала, что в этой же квартире некогда обретался, как раз в крепостных и был, босыми пятками имение ихнее вдоль и поперек истоптал! Потом отпросился на откуп, да так уж у меня все горело в руках, так уж из кожи вон лез, что, не объяви царь волю, я бы и себя, и всю семью, стариков моих, братьев, сестер, свояков, уже мог бы выкупить! А тут на тебе — воля как раз, вот денежки при мне и сохранились, в дело пустил. А там сахаром занялся, заводов понаставил, деньги рекой потекли, а чего их — солить да квасить? Тут меня добрые люди и надоумили — а ты в рост их давай, под проценты! Ну а далее — и банк как бы сам собою напросился. Вот и стал первым банкиром на всю святую Русь. Вы, молодой человек, не смотрите, что я вас в наемной квартире принимаю — это я так, приватно, тоже для конспирации, ну и для услаждения плоти, разумеется, многогрешный. А дом у меня — не дом, а домина на Спиридоновке, такой, что и сам в нем плутаю, как в лесу. Но что крепостным родился, что цену каждому грошику помню очень даже хорошо, вот и делюсь с теми, кто вроде вас за простой народ.
— А чем кончилось, знаете? — и вовсе осмелел Иннокентий Павлович. — Какой на дворе год, знаете? И что от России, какую вы помните и какую хотели от царя и жандармов избавить, давно и след простыл? Другое время нынче, Петр Степанович, другой век, люди другие. И Россия — тоже…
Петр Степанович долго глядел на него, теребя в руках бумажник, еще дольше молчал и лишь много погодя признался виновато и смущенно:
— А я ведь и тогда, когда меня уговорили профессора разные и умственные передовые люди помочь революции деньгами, я и тогда уж очень даже ясно себе представлял — не доведет она до добра Россию. Что меня догола обчистит, до последней, потом политой копейки — это не такая уж беда, а вот что Россию по миру пустит… Догадывался, знал наперед, каюсь… Но и поступить иначе — не мог. Оттого что русский я человек, русский до самого донышка, а русскому-то и смерть на миру красна, а что вместе с ним тысячи и тысячи тоже бесам душу заложат по неведению, по глупости, по слепой детскости души, так ведь еще краснее зрелище будет!.. Только русскому человеку такое в голову втемяшиться и может. — Помолчал опять, спросил, будто заранее зная ответ: — Вы-то небось из интеллигентов, из идейных будете, по лицу видно, да и ручки у вас белые, сохи или механизма какого не знавшие, вам-то терять в революции нечего, голь перекатная, одни идеалы за душой, святые идеалы, не спорю…
— Банкир я, — огорошил его Иннокентий Павлович, — и революция вот уже который год приказала долго жить. Да и не революция то была…
— А русский бунт, бессмысленный и беспощадный, не нами предвидено, — не дал ему договорить Сазонов, — да я и сам так полагал… Но — слова! Какими словами они мне голову заморочили, да что мне — всей Расее-матушке, чего только не обещали, к каким только светлым далям не звали!.. А русского человека только красным петухом помани, он топор в руки — и пошел крушить старый мир, а как новый оборудовать, это он на потом откладывает, все на то же наше природное «авось» надежды возлагает…
Помолчал опять, потом неожиданно усмехнулся почти весело:
— Значит, все на круги своя возвратилось?
— Примерно так, — не стал вдаваться в подробности Иннокентий Павлович.
— И опять тот же российский бардак, воровство, взятки, никому на слово нельзя верить?
— Еще похлеще, пожалуй, — не скрыл Иннокентий Павлович.
— А вы — банкир, значит? Молодо-зелено, а уже банкир… — покачал головой Петр Степанович то ли с удивлением, то ли с сочувствием.
— И даже как бы вскорости в банкротах не довелось побывать, — и этого не скрыл гость, — да пока Бог пронес.
— На Бога надейся, а сам не плошай, — нравоучительно произнес миллионщик, — особенно если ты с деньгами имеешь дело. Деньжищи — они ум туманят. Вот, к примеру, тот же я: как узнали братья и прочая родня, что на революцию деньги извожу — это им из полиции, само собой, дали знать, — они меня тоже банкротом хотели было объявить. Да не вышло: кредит-дебет — не придерешься. Так они надумали меня в сумасшедшие, в умалишенные определить — это я-то ума лишен, да его у меня всегда палата была! Ну и наняли ученых профессоров, а те за деньги чего не признают?! Вот и проснулся я в одно прекрасное утро аж в Швейцарии, в психиатрической клинике за решеткой, да еще сторожа дюжие в белых балахонах стерегут почище наших держиморд. — Опять помолчал, добавил спокойно как о чем-то давнем и забытом, быльем поросшем: — Там и помер, так и не дождавшись не то что светлого царства разума, но даже и какой-никакой революции. Там и схоронили в чужой землице, а ведь у нас в Москве загодя такую фамильную усыпальницу на мои же денежки отгрохали на Преображенском, староверческом! Небось сами там со всеми удобствами покоятся, брательники мои единоутробные. — И заключил, будто гроб свой гвоздями заколотил: — Очень по России тоскую, будь она неладна!
— А как же вы в этом доме опять очутились? — задал без надежды на ответ единственно интересующий его вопрос Иннокентий Павлович.
— А не помню, — спокойно ответил Петр Степанович. — Не знаю. А может, это опять бред, от которого меня лечили ледяной водой в той Швейцарии. Или тоска по России… Не помню, да и помнить — зачем? Россию-то любить только из далёка и можно, вон как Гоголь — из Рима, это я где-то вычитал, но похоже на правду. Россию я только в Швейцарии и любил по-настоящему, рукой махнув на все ее безобразия. Да и что нам остается любить, как не Россию, какая она в душе у нас живет, больше-то ничегошеньки в ней, по правде говоря, и нет, кроме этого самого вечного бунта…
Сазонов о чем-то надолго задумался, потом глубоко вздохнул, словно с чем-то навек прощаясь, сказал как попросил о чем-то самом для него важном:
— Будешь в Женеве — сходи на православное кладбище, могилу найти легко: «Сазонов Петр Степанович», поговорим про Россию… А теперь иди, что-то не до тебя мне стало. А деньги возьми, сгодятся, все одно вам без революции не обойтись, поверь моему слову. Только расписочку оставь, так уж заведено. Тебе ли, банкиру, этого не знать, без расписки ни полушки хоть родному брату не доверяй. Небось потому и обанкротился, что доверчивый был, а этого нам никак нельзя, банкирам. Иди, иди с Богом, дай-ка я тебя обниму, навряд ли свидимся еще. Расписался? Ну иди, иди.
И проводив Иннокентия Павловича до порога, крепко обнял его своими крестьянски-тяжелыми ручищами, расцеловал троекратно и запер за ним дверь.
Мимо порядком уже выцветшего полотнища с будущим «Русским наследием» Иннокентий Павлович вышел на Покровку. Выбросил в ближайшую урну толстую пачку «екатеринок», более столетия назад ставших обыкновенными бумажками.
Загадка так и осталась загадкой. Ответа нет — ни аршином общим не измерить, ни умом не понять, остается только верить. Во что?.. Вот она, шарада, крестословица. Клинопись — уже не прочесть…
Колесо завертелось, наращивая обороты, издали, из-за Уральского хребта, из-за Полярного круга.
Вскоре после появления в банке загадочного Ивана Ивановича Иванова, за спиною которого маячили ослиные уши уж и вовсе безымянных тяжеловесов отнюдь не в белых перчатках, а в бойцовских, налитых свинцом рукавицах, — словно по чьему-то приказу, по указанию со скрывающейся за облаками «крыши мира» в газетах зачастили статьи о неладах в «Русском наследии». Самое занятное заключалось в том, что Иннокентий Павлович глазом не успел моргнуть, как был зачислен в наиболее опасные для власти «олигархи» со всеми вытекающими из этого категорическими намеками и прилагательными, от которых до прокуратуры и суда рукой подать.
Начали не с самого банка, а, словно бы разбегаясь до необходимой скорости и энергии, с пусть формально и не принадлежащих ему тюменских нефтяных владений.