Потом Немцы сбросили ракету на ту же улицу, где и театр. Некоторые малыши начали плакать. Они испугались. Гретель, которая как раз вертела свою метлу, чтобы ударить Ведьму прямо в зад, остановилась: опустила метлу, в сгустившейся тишине шагнула к лампам на полу сцены и запела:
Пусть ничего вас не тревожит,
Тогда заметите, быть может
Что-то, что вам не приметно пока—
Большое, злючее, колючее
готово вцепиться вам в бока
О, садовнику сегодня радуга нужна,
Дворник свой галстук нагладил, повязал.
Каждый идёт и песенку поёт
Вместе с круглым лицом в небесах. Ах!
Прекрасный в небе дом из полиэтилена
Из платины ты кегли держишь в руках—
И мать твоя толстенный тесто-пулемёт
А папа просто молодец, ну прям пипец!
(Шёпотом и стакатто):
О, управляющий посасывает трубку,
Банкиры пожирают своих жён,
Весь пустился в пляс и под оркестры ходит ходуном вверх дном,
Обшарь своих карманы и получи сюрприз —
Карманы выверни сюр-приз свой получи:
В них абсо-лютно ни души, в них пусто очень!
Погасли лампы над ступеньками в ночи,
Сезон для ламп прошёл и бал окончен…
А где-то на пляже шёпот пальм и морская природа,
Спасатель не у-стаёт вздыхать,
И голоса—это Парень и Девушка Года,
Пора вам молодые научится умирать...
Кресло отца Пенелопы в углу, возле стола с лампой. Ей видна ажурная шаль на спинке, множество узелков серых, кирпичного, чёрных, коричневых, с необыкновенной ясностью. В узоре, или перед ним что-то шевельнулось: поначалу не более, чем дрожание, как будто от источника тепла перед пустым креслом.
– Нет,– шепчет она громко.– Я не хочу. Ты не он. Я не знаю кто ты, но ты не мой отец. Уходи.
Его подлокотники и ножки напряжённо молчат. Она всматривается.