— Так утверждают, государь.
— И с испанским?
— Да.
— Раз так, попытаемся: я немного знаю по-итальянски, а мое гасконское наречие весьма походит на испанский.
Шико поклонился.
— Итак, ваше величество, изволите приказать?..
— Я прошу вас, дорогой господин Шико.
Шико начал читать:
— «Frater carissime! Sincerus amor quo te prosequebatur germanus noster Carolus nonus, functus nuper, colet usque regiam nostram et pectori meo percinaciter adhaeret».
Генрих и бровью не повел, но в конце фразы жестом остановил Шико.
— Или я сильно ошибаюсь, — сказал он, — или здесь говорится о любви, об упорстве и о моем брате Карле Девятом?
— Не стану отрицать, — сказал Шико. — Латынь такой замечательный язык, что все это может вполне уместиться в одной фразе.
— Продолжайте, — приказал король.
Беарнец с той же невозмутимостью прослушал то, что говорилось в письме о его жене и виконте де Тюренне. Но когда Шико произнес это имя, он спросил:
— Turennius, вероятно, значит Тюренн?
— Думаю, что так, государь.
— A Margota — уменьшительное, которым мои братья, Карл Девятый и Генрих Третий, называли свою сестру и мою возлюбленную супругу Маргариту?
— Не вижу в этом ничего невозможного, — ответил Шико.
И он прочел письмо до конца, причем выражение лица Генриха ни разу не изменилось.
— Все? — спросил он.
— Так точно, государь.
— Звучит очень красиво.
— Не правда ли, государь?
— Вот беда, что я понял всего два слова — Turennius и Margota, да и то с грехом пополам!
— Непоправимая беда, государь, разве что ваше величество прикажете какому-нибудь ученому мужу перевести письмо.
— Ни в коем случае, — поспешно возразил Генрих, — да и вы сами, господин Шико, так заботливо охраняли доверенную вам тайну, что вряд ли посоветовали бы мне дать этому письму огласку.
— Нет, разумеется.
— Но вы думаете, что это следовало бы сделать?
— Раз ваше величество изволит спрашивать меня, я скажу, что письмо, вероятно, содержит какие-нибудь добрые советы, и ваше величество могли бы извлечь из них пользу.
— Да, но доверить эти полезные советы я мог бы не всякому.