— Ваше величество бесконечно добры.
— Но меня смущает один вопрос.
— Какой именно?
— Если письма нет для господина де Майена, его нет и для меня. Значит, я не узнаю, что написал мне мой добрый брат Генрих.
— Простите, государь, но, прежде чем уничтожить письмо, я выучил его наизусть.
— Прекрасная мысль, господин Шико, прекрасная, узнаю ум земляка. Итак, вы прочитаете его вслух?
— Охотно, государь, я изложу все в точности: язык, правда, мне незнаком, но память у меня превосходная.
— Какой язык?
— Латинский.
— Я вас что-то не понимаю, — сказал Генрих, устремляя на Шико свой ясный взгляд. — Разве письмо моего брата написано по-латыни?
— Ну да, государь.
— Почему по-латыни?
— Наверно, потому, что латынь — язык, на котором все можно высказать, на котором Персии и Ювенал[303] увековечили безумие и грехи королей.
— Королей?
— И королев, государь.
Брови короля нахмурились.
— Я хотел сказать — императоров и императриц, — поправился Шико.
— Значит, вы знаете латынь, господин Шико? — холодно спросил Генрих.
— И да, и нет, государь.
— Ваше счастье, если вы ее знаете: у вас огромное преимущество передо мной — я ведь не знаю латыни. Из-за этого я и мессу-то перестал слушать.
— Меня научили читать по-латыни, государь, равно как и по-гречески и по-древнееврейски.
— Это очень удобно, господин Шико, вы просто ходячая книга.
— Ваше величество нашли верное определение. В памяти у меня запечатлеваются целые страницы, и, когда я прибываю с поручением, меня прочитывают и понимают.
— Или же не понимают.
— Почему, государь?
— Ясное дело: если не понимают языка, на котором вы напечатаны.
— Короли ведь все знают, государь.
— Это говорят народу, господин Шико, и то же самое льстецы говорят королям.
— В таком случае мне незачем читать письмо вашему величеству.
— Кажется, латинский язык схож с итальянским?
[303] Персии (34–62 гг. н. э.) — древнеримский поэт-сатирик.