На этот раз паж не только сделал тот же знак, но и кивнул головой.
— Вы кончили? — спросил Таншон, не спускавший глаз с бумаги.
— Да, — машинально ответил Сальсед.
— Так подпишите.
Сальсед поставил свою подпись, не смотря на бумагу: глаза его были устремлены на юношу.
Таншон протянул руку к бумаге.
— Королю в собственные руки! — произнес Сальсед. И он не без колебания отдал бумагу, словно побежденный воин, вручающий врагу свое последнее оружие.
— Если вы действительно во всем признались, господин де Сальсед, — сказал лейтенант короткой мантии, — вы спасены.
Не то ироническая, не то тревожная улыбка заиграла на губах осужденного, который, казалось, нетерпеливо вопрошал о чем-то таинственного собеседника.
Усталый Эрнотон решил освободиться от обременявшего его юноши; он разнял руки, и паж соскользнул на землю.
Не видя больше молодого человека, Сальсед стал искать его глазами. Затем, как безумный, стал вопрошать:
— Но когда же, когда?
Никто ему не ответил.
— Скорее, скорее, поторопитесь! — крикнул он. — Король взял бумагу, сейчас прочтет.
Никто не шевельнулся.
Король поспешно развернул признание Сальседа.
— О тысяча демонов! — взревел Сальсед. — Неужто надо мной посмеялись? Но ведь я узнал ее. Это была она, она!
Пробежав глазами первые строки, король, видимо, пришел в негодование.
Затем он побледнел и воскликнул:
— О негодяй! Злодей!
— В чем дело, сын мой? — спросила Екатерина.
— Он отказывается от своих показаний, матушка. Утверждает, что никогда ни в чем не сознавался.
— А дальше?
— Заявляет, что Гизы ни в чем не повинны и никакого отношения к заговору не имеют.
— Что ж, — пробормотала Екатерина, — а если это правда?
— Он лжет! — вскричал король. — Лжет, как нехристь!
— Как знать, сын мой? Может быть, Гизов оклеветали… Может быть, судьи в чрезмерном рвении неверно истолковали показания…
— Что вы, государыня! — вскричал Генрих, не в силах более сдерживаться. — Я сам все слышал.
— Но когда же?
— Когда преступника подвергли пытке… Я стоял за занавесью. Я не пропустил ни единого слова, и каждое его слово вонзалось мне в мозг, точно вбиваемый молотком гвоздь.