— Король требует письменного признания за вашей подписью.
— Тогда развяжите мне руки и дайте перо. Я напишу.
— Признание?
— Да, признание, я согласен.
Обрадованный Таншон подал знак. Один из лучников тотчас же передал лейтенанту чернильницу, перья, бумагу, которые тот положил прямо на доски эшафота.
Веревку, крепко охватывающую правую руку Сальседа, отпустили фута на три, а его самого приподняли, чтобы он мог писать.
Сальсед, очутившись наконец в сидячем положении, несколько раз глубоко вздохнул и, разминая руку, вытер губы и откинул влажные от пота волосы.
— Ну, ну, — сказал Таншон, — садитесь поудобнее и напишите все подробно!
— Не беспокойтесь, — ответил Сальсед, протягивая руку, чтобы взять перо, — я все припомню тем, кто меня позабыл.
С этими словами он в последний раз окинул взглядом площадь.
Видимо, для пажа наступило время показаться, ибо, схватив Эрнотона за руку, он сказал:
— Сударь, бога ради, возьмите меня на руки и поднимите повыше: из-за голов я ничего не вижу.
— Да вы просто ненасытны, молодой человек, ей-богу!
— Еще одну услугу, сударь!
— Вы, право, злоупотребляете…
— Я должен увидеть осужденного, понимаете? Я должен его увидеть.
И так как Эрнотон медлил с ответом, паж взмолился:
— Сжальтесь, сударь, сделайте милость, умоляю вас!
Юноша был уже не капризным тираном, он просил так жалобно, что невозможно было устоять. Эрнотон взял его на руки и поднял не без удивления — таким хрупким показалось ему это юное тело.
Теперь голова пажа возвышалась над головами остальных зрителей.
Как раз в это мгновение Сальсед взялся за перо и оглядел еще раз площадь.
Он увидел юношу и застыл от изумления.
В тот же миг паж приложил к губам два пальца. Невыразимая радость озарила лицо осужденного: она была похожа на упоение злого богача из евангельской притчи, когда Лазарь смочил водой его пересохший язык.
Он увидел знак, которого так нетерпеливо ждал, — знак, возвещавший, что ему будет оказана помощь.
Сальсед несколько мгновений смотрел на площадь, затем схватил лист бумаги, который протягивал обеспокоенный его колебаниями Таншон, и принялся лихорадочно писать.
— Пишет, пишет! — пронеслось в толпе.
— Пишет! — молвил король. — Клянусь богом, я его помилую.
Внезапно Сальсед остановился и еще раз взглянул на юношу.
Тот повторил свой знак, и Сальсед снова стал писать.
Вскоре он опять поднял глаза.