— Есть нечто такое, что нам ужасно мешает, — ответил Келюс.
— Нечто? — удивился Бюсси. — Да разве вы и все ваши, и в особенности вы, господин де Келюс, недостаточно сильны, чтобы убрать это нечто?
— Простите, сударь, — сказал Можирон, отстраняя Шомберга, который шагнул вперед, чтобы вставить свое слово в этот, обещавший сделаться интересным, разговор, — господин де Келюс хотел сказать не «нечто», а «некто».
— Но если кто-то мешает господину де Келюсу, — сказал Бюсси, — пусть господин де Келюс оттолкнет его, как только что поступили вы.
— Я тоже ему это посоветовал, господин де Бюсси, — сказал Шомберг, — и думаю, что Келюс готов последовать моему совету.
— А! Это вы, господин де Шомберг, — сказал Бюсси, — я не имел чести узнать вас.
— Наверное, у меня все еще не сошла с лица синяя краска, — сказал Шомберг.
— Отнюдь, вы, напротив, очень бледны, может быть, вам нездоровится, сударь?
— Сударь, — сказал Шомберг, — если я и бледен, то от ярости.
— А! Вот оно что! Значит, вам, как господину де Келюсу, мешает нечто или некто?
— Да, сударь.
— Мне тоже, — сказал Можирон, — мне тоже мешает некто.
— Вы, как всегда, весьма остроумны, дорогой господин де Можирон, — сказал Бюсси, — но в самом деле, господа, чем больше я на вас гляжу, тем больше меня огорчают ваши расстроенные лица.
— Вы забыли меня, сударь, — сказал д'Эпернон, гордо встав перед Бюсси.
— Прошу прощения, господин д'Эпернон, вы, как обычно, держались позади остальных, и к тому же я почти не имею удовольствия знать вас и не могу обращаться к вам первым.
Это было очень любопытное зрелище: непринужденный, улыбающийся Бюсси посреди четырех кипящих от ярости миньонов, которые кидали на него недвусмысленные грозные взгляды.
Только глупец или слепой мог не понять, чего добиваются королевские фавориты.
Только Бюсси мог делать вид, что не понимает их.
Он помолчал, все с той же улыбкой на губах.
— Итак! — громко воскликнул, притопнув ногой, Келюс, который первым потерял терпение.
Бюсси поднял глаза к потолку и огляделся.
— Сударь, — сказал он, — заметили вы, какое в этом зале эхо? Ничто так не отражает звука, как мраморные стены, а под оштукатуренными сводами голоса звучат в два раза громче. В открытом же поле звуки, напротив, рассеиваются, и, клянусь честью, я полагаю, что облака играют тут немалую роль. Я выдвигаю это предположение вслед за Аристофаном. Вы читали Аристофана, сударь?
Можирон принял это за приглашение со стороны Бюсси и подошел поближе, чтобы поговорить с ним шепотом.
Бюсси остановил его.
— Никаких секретов здесь, сударь, умоляю вас, — сказал Бюсси, — вы же знаете, как ревнив его величество король. Он решит, что мы злословим.
Можирон отступил, взбешенный более, чем когда-либо.
Шомберг занял его место и сказал напыщенным тоном:
— Что до меня, то я немец, пусть грубый, тупой, но прямой. Я говорю во весь голос, чтобы все, кто меня слушает, слышали, что я сказал. Но когда мои слова, которые я пытаюсь сделать как можно более понятными, не доходят до того, к кому они обращены, потому что он глух, или не поняты им, потому что он не хочет понимать, в таком случае я…
— Вы? — сказал Бюсси, устремляя на молодого человека, чья нетерпеливая рука уже угрожающе поднималась, один из тех взглядов, которые могут вырваться только из ни с чем не сравнимых зрачков тигра, взглядов, которые словно извергаются из глубины пропасти и так и мечут пламя. — Вы?
Рука Шомберга опустилась.