— Вы правы, — сказал Бернуйе, восхищенный умом своего постояльца.
— Но что заставляет вас принимать этого человека за нашего врага? Я говорю: «За нашего врага», — продолжал гасконец с ласковой улыбкой, — ибо я вижу, что мы братья.
— Да, да, конечно, — сказал хозяин. — Что заставляет меня…
— Вот именно, что заставляет вас?
— А то, что он прибыл сюда одетый лакеем, а здесь переоделся вроде бы в адвоката. Но он адвокат не больше, чем лакей; я заметил, что из-под плаща, который он бросил на стул, торчит кончик длинной рапиры. К тому же он мне говорил о короле с почтением, которого сейчас ни от кого уже не услышишь, и, наконец, он признался, что выполняет какое-то поручение господина де Морвилье, а вам должно быть известно, что Морвилье министр у Навуходоносора.
— У Ирода, как я его называю.
— Сарданапала!
— Браво!
— Эге, да мы понимаем друг друга с полуслова, — сказал хозяин гостиницы.
— Клянусь богом! — подтвердил Шико. — Решено, я остаюсь.
— Полагаю, что вам лучше остаться.
— Но ни слова о моем родственнике.
— Разрази господь!
— Ни обо мне.
— За кого вы меня принимаете? Но тише, я слышу чьи-то шаги.
На пороге появился Горанфло.
— О! Это он — достопочтенный отец! — воскликнул хозяин.
И, подойдя к монаху, сделал перед ним знак лигистов.
При виде этого знака Горанфло обуяли изумление и страх.
— Отвечайте, отвечайте же, брат мой, — сказал Шико. — Наш хозяин знает все, он из наших.
— Из каких наших? — усомнился Горанфло. — Как это понять?
— Из святого Союза, — вполголоса сказал Бернуйе.
— Вы видите, что ему можно ответить. Отвечайте же!
Тогда Горанфло сделал ответный знак, донельзя обрадовав хозяина.
— Однако, — сказал монах, торопясь переменить разговор, — мне обещали херес.
— Херес, малага, аликанте — все вина моего погреба в полном вашем распоряжении, брат мой.
Горанфло перенес свой взгляд с хозяина на Шико, а с Шико на небеса. Он ничего не понимал в том, что случилось, и было видно, как в своем чисто монашеском смирении он признает себя недостойным свалившегося ему на голову счастья.
Горанфло напивался три дня подряд: первый день — хересом, второй — малагой, третий — аликанте, но в конце концов признал, что самое приятное опьянение у него после бургундских вин, и на четвертые сутки вернулся к шамбертену.
За эти четыре дня, пока монах занимался своими изысканиями, Шико не покидал комнаты и с утра до вечера следил за поведением адвоката Николя Давида.
Хозяин, который приписывал это затворничество страху перед предполагаемым приверженцем короля, изощрялся в издевательствах над нежелательным постояльцем.