— Что касается Алансона, я не отрицаю, — ответил Карл, — но королева-мать к вам очень внимательна.
— Вот поэтому-то я и остерегаюсь ее, государь. И благо мне, что я ее остерегался!
— Ее?
— Ее или ее окружающих. Ведь вам известно, государь, что иногда несчастьем королей является не то, что им служат из рук вон плохо, а то, что им служат чересчур усердно.
— Объяснитесь: вы добровольно обязались сказать мне все.
— Как видите, ваше величество, я так и поступаю.
— Продолжайте.
— Ваше величество! Вы сказали, что любите меня.
— То есть я любил вас до вашей измены, Анрио.
— Предположите, государь, что вы любите меня по-прежнему.
— Пусть так!
— А если вы меня любите, то вы, наверно, желаете, чтобы я был жив, не так ли?
— Я был бы в отчаянии, если бы с тобой случилось какое-нибудь несчастье.
— Так вот, ваше величество, вы уже дважды могли прийти в отчаяние.
— Как так?
— Да, государь, уже дважды только Провидение спасло мне жизнь. Правда, во второй раз Провидение приняло облик вашего величества.
— А в первый раз чей облик оно приняло?
— Облик человека, который был крайне изумлен тем, что его приняли за Провидение, — облик Рене. Да, государь, вы спасли меня от стали…
Карл нахмурился, вспомнив, как он увел Генриха на улицу Бар.
— А Рене? — спросил он.
— А Рене спас меня от яда.
— Черт возьми! И везет же тебе, Анрио! — сказал король, пытаясь улыбнуться, но от сильной боли не улыбка, а судорога искривила его губы. — Это не его профессия.
— Так вот, государь, два чуда спасли меня. Одно чудо — это раскаяние флорентийца. Другое — доброта вашего величества. Я скажу вашему величеству откровенно: я испугался, как бы Бог не устал творить чудеса, и решил бежать, руководствуясь аксиомой: на Бога надейся, а сам не плошай.
— Почему же ты не сказал мне об этом раньше, Генрих?
— Если бы я сказал вам эти самые слова даже вчера, я был бы доносчиком.
— А когда ты говоришь их сегодня?
— Сегодня — другое дело: меня обвиняют — я защищаюсь.
— А ты уверен в первом покушении, Анрио?
— Так же уверен, как во втором.
— Тебя пытались отравить?