− Гости приходили?
− Приходили, − бабушка была спокойна как удав.
− Но папа умер, они разве не знают. Он давно отошёл от дел. Что с ними, мама? Что такое?
− Они приходили к Тоне.
− Нормально так, – прошептал папа.
− Папа! – попросила я. – Только не кричи! – обычно после шёпота папа начинал кричать.
− Что такое? Как?
− Успокойся папа, ешь торт. Ты не представляешь, какой он вкусный.
− Я представляю, я очень хорошо представляю, я с детства представляю, − папа потянулся к коробке, но я была расторопнее его, у меня вообще реакция хорошая и я тоже с детства представляю такое… чувствую, когда папа начнёт крушить всё подряд. У него лицо как бы сжимается и глаза закатываются от переживаний, прям как у покойника или упавшего в обморок, впрочем покойники не переживают, не мучаются и не казянт сами себя изо дня в день, всё у них в прошлом.
Я схватила коробку и отскочила к стене, за сидящую бабушку.
− Успокойся, Саша!
− Я спокоен! – закричал папа и затряс кулаками на меня.
− Тише Саша, прошу! Соседи!
− Соседи! Соседи! – шипел папа.
− Ты портишь наше реноме, − оправдывалась бабушка. – Ты приехал и уехал, а мне здесь жить и торговать. Ты уменьшаешь нам продажи. Не надо, чтобы кто-то знал, что у нас проблемы.
− С каких это пор ты всё делаешь напоказ? Ещё страницу в соцсети заведи для реноме, − огрызнулся папа.
Бабушка встала, уткнула костлявые в морщинках руки в худосочные бока:
− А ты не заметил, с каких? С тех пор как мы кредит взяли! Выплатим, можешь орать сколько угодно, хоть на весь посёлок, а пока помалкивай. А соцсети твоя дочь ведёт, не в курсе? Хорошо хоть писать научилась по-писательски из-за этих ЕГЭ. Хоть какая-то польза от школы.
− Да ладно, ладно, мам! – испугался папа. – Тоня! Давай торт, я есть хочу.
− Нет, − отрицательно закрутила я головой. Я хорошо знала папу: он мог спокойно попросить, а потом сделать то, что задумал – разбить, разломать, растоптать, уничтожить. Но это не коварство с его стороны, просто дедушка его давил, вот он таким вероломно-обманным образом иногда всё-таки делал то, что ему запрещали.
− Ну Антонина! Серьёзно есть хочу. Сладкое сто лет не ел.
− Ну что ты мелешь! – возмутилась бабушка, − В твоей музыкалке с утра до ночи домристки-балалаечницы тебя печеньями с плюшками потчуют.
− Так то не работе, хочется дома.
− Ты на Тоню посмотри, ей только сладкое. В кого она у нас такая…
− Намекаешь, что не я её отец.
− Саша! Типун тебе на язык! Что ты несёшь?
− С голодухи, мама.
Я не стала слушать препирательства насчёт моей фигуры, точнее её отсутствия, я как столбик на ножках, и насчёт подлинности отцовства папа любил пошутить, у них в музыкалке там нечем заняться, вот и шутят, кто чей, кто с кем и так далее. Я отнесла торт в холодильник. Пусть, если хочет его уничтожить, сам идёт на кухню, сам открывает дверцу, сам вытаскивает коробку с полки – папа не любил телодвижений по дому, он привык, что ему всё суют под нос, даже трусы и носки по утрам.
Вернулась на террасу – папа сидел голодный и злой, бабушка сказала мне мыть картошку. В итоге голодный и обиженный папа ушёл навестить друга детства, а мы с бабушкой продолжили консервирование грибов; время поджимало, остатки вечером на ужин мы хотели папе скормить, но для этого нужно было всё законсервировать, для того чтобы появились эти остатки.
Наконец приехала мама. Я всегда волнуюсь, если она вечером идёт пешком от станции. Темно, у всех собаки. Но хорошо, что посёлок в октябре ещё живёт «ночной жизнью», дороги асфальтовые и сухие, магазин, у которого всегда в это время тусуются бездельники с выпивоном, а когда начинается не асфальтовая, свет из домов указывает запоздавшему путнику ямки и ветки… На нашей улице фонари, светло, некоторые живут круглый год, они богатые, поставили за свой счёт. Мама приехала в хорошем настроении, с удовольствием села пить чай, нахваливая торт, она с удивлением рассматривала коробку, потом кусочек: