Правила социологического метода: читать начало книги онлайн

Помимо этого отношением к той же среде должна измеряться и утилитарная ценность, или, как мы ее назвали, функция социальных явлений. Среди изменений, обусловленных средой, полезны лишь те, которые гармонируют с текущим состоянием общества, так как среда является необходимым условием коллективного существования. Опять-таки, с изложенной выше точки зрения этот взгляд, думается, будет основополагающим, потому что он один объясняет, каким образом полезный характер социальных явлений может меняться вне зависимости от произвольных факторов. Конечно, если воображать, что социальная эволюция движима неким vis a tergo[107], который гонит человечество вперед, то, раз динамическое стремление может иметь единственную цель, возможна лишь одна отправная точка для определения полезности или вредности социальных явлений. Отсюда следует, что существует и может существовать единственный тип социальной организации, вполне пригодный для человечества, и что различные исторические общества суть лишь последовательные приближения к этому единственному образцу. Нет необходимости доказывать, насколько подобное упрощение несовместимо с признанными ныне разнообразием и сложностью социальных форм. Если, с другой стороны, пригодность или непригодность институтов можно устанавливать только по отношению к данной среде, то, поскольку эти среды различны, существуют различные отправные точки для оценки и, следовательно, различные типы, которые качественно отличаются друг от друга, но одинаково укоренены в природе социальных сред.

Вопрос, который мы выше рассматривали, тесно связан поэтому с составлением социальных типов. Если существуют социальные виды, это значит, что коллективная жизнь зависит прежде всего от сопутствующих условий, отражающих известное разнообразие. Если, напротив, главные причины социальных явлений остаются в прошлом, то каждый народ должен быть всего-навсего продолжением народа предшествующего, а различные общества должны утратить свою индивидуальность и сделаться моментальными слепками одного и того же развития. При этом, поскольку организация социальной среды зависит от способа образования социальных агрегатов (оба эти определения, в сущности, синонимичны), то у нас имеется доказательство того, что нет признаков более существенных, чем указанные нами в качестве оснований социологической классификации.

Наконец теперь яснее, чем прежде, мы понимаем, сколь несправедливо было бы опираться на выражения «внешние условия» и «среда» в осуждении нашего метода под тем предлогом, что он ищет источники жизни вне живого. Совсем наоборот, все только что приведенные соображения сводятся к идее, что причины социальных явлений находятся внутри общества. В стремлении объяснять внутреннее внешним можно было бы, скорее, упрекнуть ту теорию, которая выводит общество из индивидуального, потому что она объясняет социальное бытие чем-то отличным от него, пытается вывести целое из части. Изложенные принципы настолько далеки от непризнания самопроизвольного характера жизни, что, если применить их к биологии и психологии, придется признать, что индивидуальная жизнь тоже творится всецело внутри индивида.

IV

Из набора только что выведенных правил вытекает определенное представление об обществе и коллективной жизни.

Здесь имеются две противоположные теории.

Для одних ученых, например для Гоббса и Руссо, между человеком и обществом существует некий разрыв[108]. По мнению сторонников этого взгляда, человек по природе своей не склонен к общественной жизни и может ей подчиняться только по принуждению. Общественные цели не просто не совпадают с индивидуальными, но идут им вразрез. Поэтому, чтобы заставить индивидуума преследовать эти цели, необходимо оказывать на него принуждение, а в учреждении и организации этого принуждения заключается первоочередная задача общества. Поскольку индивидуум рассматривается как единственная и уникальная реальность человеческого царства, эта организация, призванная обуздать его и покорить, может представляться искусственной. Она не заложена в природе, ведь ее назначение – насиловать эту природу, мешая ей производить антисоциальные следствия. Это искусственное творение, машина, целиком построенная руками человеческими, и, как всякое человеческое свершение, она является тем, чем является, лишь потому, что люди этого пожелали: ее создал акт воления, а другой способен ее преобразовать. Ни Гоббс, ни Руссо как будто не замечали явного противоречия в признании индивида творцом машины, главная роль которой состоит во властвовании над ним и в принуждении. Или же им казалось, что для избавления от этого противоречия достаточно скрыть его от глаз жертв под искусной маскировкой общественного договора.

Теоретики естественного права, экономисты, а позднее Спенсер[109] вдохновлялись противоположной идеей. Для них социальная жизнь, по существу, самопроизвольна, а общество есть нечто естественное. Они приписывают обществу этот характер не потому, что признают его специфическую природу, а потому, что видят основание для общества в природе индивидуума. Как и двое упомянутых выше мыслителей, они не усматривают в обществе систему явлений, существующую самостоятельно, в силу особых причин. Но Гоббс и Руссо смотрели на общество как на договорное объединение людей, никак не связанное с реальностью и висящее, так сказать, в воздухе, а вторая школа говорит, что основой общества являются исходные стремлениях человеческого сердца. Человек, естественно, склонен к политической, семейной, религиозной жизни, к коммерческим отношениям и т. д.; и из этих-то естественных склонностей и прорастает социальная организация. Следовательно, всюду, где она нормальна, нет необходимости ее навязывать. Если она прибегает к принуждению, то это значит, что она не то, чем должна быть, или что обстоятельства ненормальны. Нужно лишь дать индивидуальным силам свободно развиваться, чтобы они организовались в общества.

Наша теория отличается от обеих доктрин.

Несомненно, мы считаем принуждение характерным признаком всякого социального факта. Но это принуждение исходит не от более или менее искусного устройства, призванного скрывать от людей те западни, в которые они сами себя поймали. Оно обязано своим возникновением тому обстоятельству, что индивидуум оказывается в присутствии силы, перед которой он преклоняется и которая над ним правит. Но эта сила – естественная. Она не обусловлена неким договором, возникшим по воле человека, которую она просто дополняет; нет, это порождение сокровенных недр реальности, необходимое следствие конкретных причин. Поэтому для того, чтобы склонить индивидуума добровольно подчиниться, не нужно прибегать ни к каким ухищрениям. Достаточно, чтобы он осознал свою естественную зависимость и слабость. Посредством религии он выражает это ощущение символически или чувственно, посредством науки он составляет определенное и адекватное понятие. Поскольку превосходство общества над индивидуумом не только физическое, но также интеллектуальное и нравственное, то здесь нечего опасаться критического исследования (при условии надлежащего выполнения последнего). Разум, показывая человеку, насколько социальное бытие богаче, сложнее и устойчивее бытия индивидуального, может лишь открыть ему поводы для требуемого повиновения и для чувств привязанности и уважения, которые привычка запечатлела в его сердце[110].

Поэтому лишь крайне поверхностная критика могла бы упрекнуть нашу концепцию социального принуждения в повторении теорий Гоббса и Макиавелли[111]. Но если в противоположность этим философам мы утверждаем, что социальная жизнь естественна, это не значит, что мы находим ее источник в природе индивидуума; это значит, что она прямо вытекает из коллективного бытия, которое само по себе является реальностью sui generis; это значит, что она возникает из того специфического уточнения, которому подвергаются индивидуальные сознания благодаря взаимосвязи и из которого берет начало новая форма существования[112]. То есть, соглашаясь с некоторыми авторитетами в том, что социальная жизнь представляется индивидууму в облике принуждения, мы признаем вместе с другими, что она есть самопроизвольный плод реальности. Эти два элемента, на первый взгляд противоречащие друг другу, логически объединяются тем, что порождающая социальную жизнь реальность превосходит индивидуума. В нашей терминологии слова «принуждение» и «самопроизвольность» не имеют того смысла, какой Гоббс придает первому, а Спенсер – второму.

Подведем итог: большинство попыток рационального объяснения социальных фактов можно упрекнуть в том, что они или отвергают всякую мысль о социальной дисциплине, или считают возможным ее поддержание с помощью обмана и уловок. Изложенные правила позволяют, напротив, строить социологию, которая усматривала бы в духе дисциплины существенное условие всякой совместной жизни и одновременно опиралась бы на разум и истину.

Глава VI. Правила предъявления социологических доказательств

I

У нас имеется всего один способ доказать, что одно явление служит причиной другого. Нужно сравнить случаи, когда они одновременно присутствуют или отсутствуют, и проверить, говорят ли изменения, представляемые этими различными комбинациями обстоятельств, о том, что одно зависит от другого. Когда явления могут воспроизводиться искусственно по желанию исследователя, этот метод становится экспериментальным в полном смысле слова. С другой стороны, когда сотворение фактов находится вне нашей власти, а нам доступно лишь сопоставление при их самопроизвольном возникновении, тогда применяемый метод будет косвенно экспериментальным – или сравнительным.

Мы видели, что социологическое объяснение состоит исключительно в установлении причинной связи – явлению необходимо подыскать причину или определить полезные следствия конкретной причины. Кроме того, поскольку социальные явления очевидно ускользают из-под власти экспериментатора, сравнительный метод единственно пригоден для социологии. Конт, правда, нашел этот метод недостаточным и счел необходимым дополнить его историческим, как он утверждает, методом, но причина здесь заключается в особом понимании социологических законов. По мнению Конта, эти законы должны выражать главным образом не конкретные отношения причинности, а то общее направление, в котором движется человеческая эволюция. Потому они не могут быть открыты при помощи сравнений, ведь чтобы иметь возможность сравнивать разные формы социального явления у различных народов, нужно сначала изолировать это явление от преходящих комбинаций. Но, если начинать с такого дробления человеческого развития, перед нами встанет нерешаемая задача заново выявить временную последовательность. А для этого гораздо удобнее опираться на широкий синтез, не на анализ. Нужно сблизить и соединить в одном и том же интуитивном акте познания оба набора явлений, или, так сказать, последовательных стадий развития человечества, причем так, чтобы воспринять «неуклонное приращение каждой физической, интеллектуальной, моральной и политической предрасположенности»[113]. Таково обоснование метода, который Конт называет историческим и который наглядно становится беспредметным, стоит отринуть основной посыл контовской социологии.

Джон Стюарт Милль объявляет эксперимент, даже косвенный, неприменимым в социологии. Но его доводы во многом утрачивают свою силу вследствие того, что он прилагает те же рассуждения к биологическим явлениям и даже к наиболее сложным физическим и химическим данным[114]. Сегодня уже излишне доказывать, что химия и биология являются сугубо экспериментальными науками. Потому нет оснований считать обоснованной критику Милля применительно к социологии, поскольку социальные явления отличаются от прочих явлений именно повышенной сложностью. Это различие и вправду подразумевает, что применение экспериментального метода в социологии может вызывать больше затруднений, чем в других науках, но не ясно, почему оно должно быть категорически невозможным.

Вдобавок теория Милля в целом покоится на постулате, который неразрывно связан с основными принципами его логики, но противоречит всем выводам науки. Милль признает, что одно и то же следствие не всегда обусловлено одной и той же причиной, что оно может зависеть то от одной причины, то от другой. Это представление о причинной связи, у которой отбирают всякую определенность, делает указанную связь почти недоступной для научного анализа, потому что она вносит дополнительную путаницу в переплетение причин и следствий и разум в итоге теряется в нем безвозвратно. Если следствие может вытекать из разных причин, то, дабы установить причину той или иной совокупности обстоятельств, следовало бы произвести опыт в условиях изоляции, фактически невоплощаемых на практике, особенно в социологии.

Но эта пресловутая аксиома множественности причин есть отрицание самого принципа причинности. Конечно, если согласиться с Миллем, что причина и следствие абсолютно гетерогенны и что между ними не существует никакой логической связи, то нет никакого противоречия в допущении, будто некое следствие может вытекать то из одной, то из другой причины. Если соотношение С и А чисто хронологическое, то оно не исключает других отношений того же рода, например между С и В. Но если причинная связь есть нечто вне нашего понимания, то она не может быть настолько неопределенной. Если она представляет собой отношение, обусловленное природой объектов, то одно и то же следствие может находиться в зависимости всего от одной причины, ведь оно выражает всего одну сущность. Кстати, только философы сомневаются в познаваемости причинной связи. Для ученого она очевидна и предполагается самим методом науки. Как иначе объяснить столь важную роль дедукции в экспериментальных науках и основной принцип пропорциональности между причиной и следствием? Что касается тех случаев, которые приводятся в подтверждение и в которых будто бы наблюдается множественность причин, то для доказательства нужно предварительно установить или то, что эта множественность не просто мнится, или что внешнее единство следствия не скрывает истинную множественность. Сколько раз науке приходилось сводить к единой причины, множественность которых выглядела на первый взгляд несомненной! Джон Стюарт Милль сам приводит подходящий пример, указывая, что, согласно современным теориям, производство тепла трением, ударом, химическим воздействием и т. д. вытекает из одной и той же причины. Наоборот, когда рассматривается следствие, ученый часто различает то, что смешивает между собой простец. В обыденной речи слово «лихорадка» обозначает некую единую патологию, но для науки же существует множество лихорадок, специфически различных, и множественность причин тут сопоставляется со множественностью следствий. Если же между всеми этими различными видами заболевания и существует нечто общее, то потому, что их причины тоже сходны в некоторых свойствах.

Изгнать этот принцип из социологии тем важнее, что многие социологи до сих пор подвержены его влиянию, даже пусть они не возражают против применения сравнительного метода. Так, обыкновенно говорят, что преступление может быть вызвано самыми разными причинами; что то же самое справедливо для самоубийства, наказания и т. д. Если вести экспериментальное исследование в таком направлении, то множество накопленных фактов окажется бесполезным, потому что мы никогда не получим точных законов и конкретных причинных связей. В таких условиях мы только сумеем связать смутно определенное следствие с невнятной и аморфной группой причин. Если, следовательно, мы хотим применять сравнительный метод научно, то есть сообразуясь с тем принципом причинности, который сложился в самой науке, то за основание сравнения нужно брать следующее положение: одному и тому же следствию всегда соответствует одна и та же причина. Возвращаясь к примерам выше: если самоубийство зависит от нескольких причин, это значит, что в действительности перед нами несколько видов самоубийства. То же самое можно сказать и о преступлении. Для наказания, с другой стороны, верить, что оно одинаково хорошо объясняется различными причинами, – значит не замечать общего элемента всех его предпосылок, в силу которого они и производят общее следствие[115].

II

Впрочем, если различные приемы сравнительного метода и применимы в социологии, не все они обладают одинаковой доказательной силой.

Так называемый метод остатков, насколько он вообще может считаться формой экспериментального мышления, не слишком-то полезен при изучении социальных явлений. Во-первых, он применим только к достаточно развитым наукам, поскольку этот метод предполагает наличие большого числа законов; во-вторых, социальные явления чересчур сложны для того, чтобы в каком-либо случае можно было бы точно вычесть действие всех причин, кроме одной-единственной.

По той же причине затруднительным выглядит применение метода совпадения и метода различия. Они предполагают, что сравниваемые случаи либо совпадают, либо различаются всего в одном пункте. Безусловно, нет науки, которая была бы в состоянии ставить эксперименты, где неопровержимо устанавливалось бы совпадение или различение в одном пункте. Никогда нельзя быть уверенным, что мы не пропустили какое-то исходное обстоятельство, совпадающее со следствием или отличное от него в то же время и в той же степени, что и единственное известное обстоятельство. Между тем полное исключение всякого случайного элемента является идеалом, которого в действительности нельзя достигнуть. Но в физических и химических науках, даже в биологических науках сегодня мы фактически приближаемся к этому идеалу – настолько, что в значительном числе случаев доказательство может считаться практически достаточным. Совсем иначе обстоит дело в социологии – из-за повышенной сложности явлений и обусловленной этим невозможности ставить искусственные эксперименты. Нелепо помышлять даже о приблизительно полном перечне всех фактов, сосуществующих в данном обществе или последовательно сменявших друг друга в его истории, и нельзя быть хотя бы малую толику уверенным в том, что два народа совпадают или различаются между собой во всех отношениях, кроме одного. Шансов пропустить какое-нибудь явление тут больше, нежели шансов заметить их все. Следовательно, такой метод доказательства может породить только предположения, которые сами по себе почти совсем лишены всякого научного характера.

Зато иную картину открывает метод сопутствующих изменений. В самом деле, для доказательной силы здесь не нужно строго исключать все изменения, отличные от сравниваемых. Простой параллелизм значений для двух явлений, если только он установлен по достаточному количеству разнообразных случаев, послужит доказательством существования между ними причинного отношения. Преимущество этого метода заключается в том, что с его помощью причинная связь постигается не извне, как в других методах, а, так сказать, изнутри. Он не просто подсвечивает внешнюю связь двух фактов, при которой они сопровождают или исключают друг друга наружно[116], устраняя все признаки наличия внутренней связи между ними. Нет, он предъявляет факты, которые соединяются друг с другом непрерывно, хотя бы в количественном измерении. Уже одной этой связи достаточно, чтобы доказать, что они не чужды друг другу. Способ развития какого-либо явления выражает его сущность. Чтобы процессы развития двух явлений соответствовали один другому, необходимо соответствие выражаемых ими сущностей. Постоянное сосуществование изменений, следовательно, само по себе будет законом, каково бы ни было состояние явлений, остающихся вне сравнения. Поэтому, чтобы опровергнуть этот метод, мало показать, что он опровергается некоторыми отдельными случаями применения метода совпадения или различия; тем самым мы лишь припишем этому роду доказательств такое значение, какого они не могут иметь в социологии. Когда два явления регулярно изменяются параллельно друг другу, отношение между ними поддерживается даже тогда, когда в ряде случаев одно явление возникает без другого. Ведь может случиться, что либо некая причина воспрепятствовала действию противоположной причины, либо что следствие налицо, но в другой форме, нежели та, которая наблюдалась ранее. Конечно, нужно заново перебрать и оценить факты, но не надо отбрасывать немедленно результаты правильно обоснованного (регулярного) доказательства.

Верно, что законы, выявляемые посредством этого метода, далеко не всегда представляются сразу в форме отношений причинности. Совпадение может зависеть не от того, что одно явление есть причина другого, а от того, что оба они суть следствия одной и той же причины, или от того, что между ними существует третье, промежуточное, но незамеченное явление, которое есть следствие первого и причина второго. Результаты, к которым приводит этот метод, нужно поэтому правильно истолковывать. Но какой экспериментальный метод позволяет исследователю открывать причинные отношения механически, без того чтобы установленные им факты не нуждались в обработке разумом? Здесь важно то, что эту обработку следует вести методически. Процедура строится следующим образом. Вначале при помощи дедукции выясняется, как именно одно из двух явлений могло произвести другое; далее предпринимается попытка проверить результаты этой дедукции при помощи эксперимента, то есть новых сравнений. Если дедукция видится возможной, а проверка удалась, то доказательство можно считать предъявленным. Наоборот, если между фактами не замечено никакой прямой связи, а особенно если гипотеза о наличии такой связи противоречит уже доказанным законам, то нужно браться за выявление третьего явления, от которого оба других одинаково зависят или которое могло бы служить промежуточным звеном между ними. Можно установить, например, предельно достоверно, что склонность к самоубийству изменяется вместе с образованностью, но невозможно понять, как образование ведет к самоубийству; такое объяснение противоречило бы законам психологии. Образование, особенно сведенное к элементарным познаниям, затрагивает лишь поверхностные области сознания, тогда как инстинкт самосохранения, напротив, является одной из наших основополагающих наклонностей. Значит, он не может быть чувствительно затронут столь отдаленным и маловлиятельным фактором. В итоге возникает вопрос, не представляют ли собой оба указанных факта следствия одной и той же причины. Этой общей причиной является ослабление религиозного традиционализма, которое одновременно усиливает потребность в знании и склонность к самоубийству.

Существует еще одна причина, делающая метод сопутствующих изменений главным орудием социологических исследований. Даже при наиболее благоприятных для них обстоятельствах другие методы могут применяться с пользой лишь тогда, когда число сравниваемых фактов крайне велико. Пускай нельзя найти двух обществ, сходных или различных лишь в одном пункте, можно по крайней мере установить, что два факта очень часто сопровождают или исключают друг друга. Но для того, чтобы такое утверждение приобрело научную ценность, требуется многократно его подтвердить; требуется удостовериться, что все факты были рассмотрены. Столь исчерпывающий перечень не просто невозможен: факты, собранные таким способом, не могут быть установлены с достаточной точностью именно в силу своей чрезмерной многочисленности. В таких условиях не только рискуют проглядеть факты, существенные и противоречащие уже известным, но и ставят под сомнение надлежащее знание последних. Рассуждения социологов зачастую дискредитировались ровно тем, что, применяя методы совпадения или различия, особенно первый, ученые больше занимались накоплением документов, а не критикой или отбором. Так, социологи постоянно сопоставляют путаные, беглые наблюдения путешественников с точными историческими справками. Относительно подобных доказательств само просится на язык замечание, что достаточно одного факта для их опровержения и что сами факты, на которых они основаны, не всегда внушают доверие.

Метод сопутствующих изменений не принуждает нас ни к таким неполным перечислениям, ни к поверхностным наблюдениям. Дабы он приносил результаты, достаточно всего нескольких фактов. Едва доказано, что в известном числе случаев два явления изменяются одинаково, можно быть уверенными в том, что перед нами некий закон. Так как нет необходимости собирать многочисленные примеры, полученные данные могут быть тщательно отобраны и изучены социологом. Главным предметом своих индукций он может и должен выбрать те общества, верования, традиции, нравы и право которых воплотились в достоверных письменных памятниках. Несомненно, он не станет пренебрегать сведениями этнографии (нет таких фактов, которыми мог бы пренебрегать ученый), но поставит эти сведения на подобающее им место. Вместо того чтобы делать их центром своих исследований, он воспользуется ими лишь в качестве дополнения фактов, взятых из истории, по крайней мере попытается подтвердить их последними. Он не только более скрупулезно ограничит область своих сравнений, но и будет относиться к ним более критически, ибо уже вследствие того, что обратится к ограниченному числу фактов, он сможет проверять их более внимательно. Конечно, ему не надо делать работу историка, но он не может пассивно и без вопросов принимать отовсюду нужные ему сведения.

Будет ошибкой считать, что социология стоит значительно ниже других наук просто потому, что она вряд ли способна использовать более одного экспериментального метода. На самом деле это неудобство компенсируется богатством вариантов, доступных для сравнения социологу; подобного богатства не встретишь ни в какой другой области природы. Изменения, происходящие в индивидуальном организме в процессе его существования, малочисленны и очень ограниченны; те, которые можно вызвать искусственно, не разрушая жизнь, также заключены в тесные пределы. Правда, в ходе зоологической эволюции возникали более важные изменения, но от них остались лишь редкие и неясные следы, и крайне трудно выявить породившие их условия. Наоборот, социальная жизнь – это непрерывный поток изменений, параллельных другим изменениям в условиях коллективного существования, и в нашем распоряжении находятся сведения не только о переменах ближайшей эпохи, но и о многих изменениях, постигших уже исчезнувшие народы. Несмотря на все пробелы, история человечества полнее и яснее истории животных видов. Кроме того, существует обилие социальных явлений, происходящих во всем обществе как таковом, но принимающих различные формы в зависимости от местности, профессии, вероисповедания и т. д. Таковы, например, преступление, самоубийство, рождение, брак, сбережение и пр. Из разнообразия этих частных сред для каждого нового разряда фактов проистекают новые видоизменения помимо тех, что вносит историческая эволюция. Следовательно, если социологи не могут применять с одинаковым успехом все приемы экспериментального исследования, то почти единственный метод, которым они должны пользоваться, фактически отвергая прочие, может быть крайне плодотворен, ибо он опирается на чрезвычайное разнообразие ресурсов.

Вот только этот метод даст надлежащие результаты при его строжайшем применении. Если, как это часто случается, довольствуются тем, что с помощью более или менее многочисленных примеров показывают, что в отдельных случаях факты изменяются согласно гипотезе, то этим, собственно, ничего не доказывается. Из этих спорадических и отрывочных совпадений нельзя сделать никакого общего вывода… Иллюстрировать какую-нибудь идею примерами – не значит ее доказать. Нужно сравнивать не изолированные изменения, но регулярно устанавливаемые и достаточно длинные ряды изменений, которые примыкали бы друг к другу возможно полнее и охватывали бы широкое поле. Ведь изменения некоего явления превращаются в закон, лишь когда они ясно выражают способ, каким явление развивается при данных обстоятельствах. А для этого нужно, чтобы между ними была такая же последовательность, как между различными стадиями естественной эволюции. Вдобавок эволюция, выражаемая изменениями, должна быть достаточно продолжительной, чтобы ее направление не оставляло сомнений.

[107] Букв. «порывом сзади» (лат.). – Примеч. ред.

[108] По учению английского философа Т. Гоббса, догосударственное состояние человечества – это «война против всех». Французский мыслитель Ж.-Ж. Руссо строил свою теорию общественного договора на представлении об «исконном» народном суверенитете. – Примеч. перев.

[109] Позиция Конта по данному вопросу совершенно очевидно двусмысленна и эклектична.

[110] Вот почему не всякое принуждение нормально. Этого определения заслуживает лишь принуждение, которое соответствует какому-то социальному превосходству, интеллектуальному или моральному. Но принуждение одного индивидуума другим, потому что второй сильнее или богаче, особенно если это богатство не выражает его социальную ценность, – такое принуждение аномально и может поддерживаться только насилием.

[111] Имеется в виду политическая теория итальянского философа Н. Макиавелли, согласно которой политика – «опытная наука» – разъясняет прошлое, руководит настоящим и способна прогнозировать будущее; государство, по Макиавелли, – это политические отношения властвующих и подвластных. – Примеч. перев.

[112] Наша теория расходится с теорией Гоббса даже сильнее, чем теория естественного права. Действительно, для сторонников последнего учения коллективная жизнь естественна лишь в той мере, в какой она может быть выведена из индивидуальной природы. Однако лишь наиболее общие формы социальной организации могут быть выведены из этого источника. Что касается подробностей социальной организации, они слишком удалены от предельной обобщенности психических свойств, чтобы ими руководствоваться; поэтому они кажутся последователям данной школы и ее противникам откровенно искусственными. Для нас же, наоборот, естественно все, даже самые причудливые сочетания фактов, ибо все заложено в самой природе общества.

[113] См. «Курс позитивной философии», IV.

[114] См. Дж. С. Милль, «Система логики», том 2, книга VI, гл. VII.

[115] См. «О разделении общественного труда».

[116] В случае метода различий отсутствие причины исключает наличие следствия.